,

Мильда Агазарян: «Музыка – процесс интеллектуальный»

Автор фото – Виктория Рындина

“Природный дар, как музыкальный инструмент, звучит прекрасно лишь после настройки мастера” – его и раскрывает в своих учениках профессор РАМ им. Гнесиных, преподаватель по классу арфы в МССМШ им. Гнесиных Мильда Михайловна Агазарян. Она – прямой носитель отечественных традиций. Музыканты с нежностью нередко называют её «мамой современной арфовой школы». Наш корреспондент пообщался с Мильдой Михайловной и выяснил немало удивительных фактов об арфе. Правда ли, что арфа – инструмент богов? Есть ли у арфисток маникюр? И правда ли, что все арфисты – долгожители? Это и многое другое в эксклюзивном интервью.

 

– Скажите пожалуйста, почему именно арфа? Как Вы к этому пришли?

– Я начинала обучение музыке, как и многие из моего поколения, на фортепиано. Поступила в «Гнесинскую десятилетку» (МССМШ им. Гнесиных), училась, к десяти-одиннадцати годам педагоги оценивали наши перспективы, физические данные. У меня маленькие руки, а для пианистки это большой недостаток. Перспективы никакой. И наш директор посоветовал моим родителям: “Знаете, для фортепиано у нее руки маленькие, а для арфы как раз подходят”. Так я попала в класс арфы, о чем ни одной минуты не пожалела. Это действительно волшебный инструмент, и возможности у него богатейшие. Мне очень нравятся ощущения от игры, когда ты касаешься источника звука непосредственно кончиками своих пальцев.

– Насколько я знаю, арфа – очень дорогой инструмент. Ваши родители догадывались об этом?

–  Когда я поступала в консерваторию, был один показательный эпизод. Мой педагог, М.А. Рубин, привел меня к Ксении Александровне Эрдели. Потрясающая женщина, профессор, народная артистка СССР, истинная аристократка, с великолепным образованием, выпускница Смольного института! Она начала беседовать с моим папой, и со стороны могло показаться, что вопросы неприличны: “А какая у вас работа? Хорошо ли вы зарабатываете? А есть ли у вас машина? Можете ли вы купить своей дочке арфу? Можете ли вы купить ей платье? Можете ли вы покупать струны?”. Так что для родителей сюрприза не было, но в моё образование они вкладывали всё, что было. Когда я начинала, учиться было безумно сложно. Моя мама с большим трудом взяла в аренду очень старую разбитую эраровскую арфу-француженку. Струн не было. Мы сами связывали жилы от гитары, плели леску косичкой, как-то выходили из положения. Разве что на веревках не играли! У арфы ведь все струны разного сечения – от самой тоненькой до самой толстой.

И арф не было, мы занимались в школе. Приходили утром, до начала занятий. Занятия заканчивались днем, поешь и остаешься до вечера – дома играть не на чем. Вот так и учились. Позже, когда я уже поступила консерваторию, папа купил мне арфу фабрики им. Луначарского.

– Вы понимали, чем займётесь после того, как закончили обучение?

– Когда я начинала обучаться, арфа была не очень популярным инструментом. В середине 50-х всех исполнителей можно перечесть на пальцах одной руки, а арфовых концертов – еще меньше. Арфистки работали, в основном, в крупных оркестрах и театрах. Инструментов также почти не было. В России производство арф открылось только в 1947 году. Это произошло благодаря интенсивной работе моего первого профессора Ксении Александровны Эрдели и Веры Георгиевны Дуловой, моего второго профессора. Они сделали все для открытия этой фабрики. И это было спасением. Не будь фабрики им. Луначарского – у нас не было бы отечественной арфовой школы.

– Кто были Вашими преподавателями?

– Мне повезло, я училась у выдающихся педагогов легендарного поколения. Например, Ксения Александровна Эрдели. Она родилась еще в девятнадцатом веке. И Вера Георгиевна Дулова – выдающаяся арфистка, народная артистка СССР, исполнитель и педагог, признанный во всем мире. Я не преувеличиваю, они были легендами. Марк Абрамович Рубин организовал класс арфы в МССМШ им. Гнесиных. Из его класса вышла целая плеяда действующих и ныне солистов, преподавателей и профессоров. В будущем году мы будем отмечать его столетие. Вот отсюда, из Гнесинской школы, вышли почти все знаменитые арфисты России. Когда Марка Абрамовича не стало в восьмидесятом году, я была приглашена продолжить его дело. Было страшно: занять место можно, а вот оправдать надежды, выдержать уровень ответственности… Меня долго-долго этот стресс не оставлял, хотя я уже имела семнадцатилетний опыт работы в Детской музыкальной школе имени Дунаевского. Понимаете, на это надо положить жизнь. Я и всем своим ученикам говорю: если ты чего-то очень сильно хочешь, то добьешься результата. Но надо верить в себя и посвятить этому жизнь.

– К Вам приезжают учиться из-за границы?

– Да, но не так часто. Здесь, как ни странно, для них довольно дорого. Чаще всего зарубежные школы приглашают преподавателей к себе. Например, я преподаю в Лондонской Академии с 2010 года как «приглашенный профессор», а в 2018 года избрана там «Почетным сотрудником». И уже 14 лет каждое лето уезжаю преподавать в Международной Летней Академии «HARP MASTERS» в Швейцарии. На это время туда съезжаются арфисты со всего мира, потому что русская школа интересует всех. Она славится своей методикой, системой и результатами. Хотя, сейчас арфа стремительно развивается и в азиатском регионе.

– А с чем это связано?

– У них какой-то арфовый бум. Наверное, люди располагают большими средствами, потому что покупают самые дорогие инструменты. Они регулярно приглашают со всего мира известных педагогов, организуют семинары и фестивали, конкурсы. Популяризируют инструмент. В прошлом году прошёл всемирный конгресс в Гонконге. Там был ансамбль из более, чем 150 арф – все местные арфисты. Они любят играть на арфе и делают с большим удовольствием. Почему бы и нет?

– Владеть таким инструментом престижно?

– Когда-то в хороших семьях было принято отдавать девочек учиться играть на фортепиано. И вот в Азии сейчас так же, только там – арфа.

– Расскажите про своих воспитанниц?

– Воспитанниц у меня много. Я преподаю уже 55 лет. В школе Гнесиных я работаю с восьмидесятого года. А наши воспитанники, можно сказать, держат марку. То есть тот уровень, который задал в своё время Марк Абрамович Рубин. Среди моих выпускников очень много лауреатов конкурсов. После сорока сбилась со счёта. Некоторые из них имеют первые премии самых престижных конкурсов.

Много лет назад у меня брали интервью, и спросили: “А как вы видите перспективу? Ведь арфа такой дорогой инструмент! Как ваши ученики будут приобретать его? Ведь семья разорится”. И я тогда в шутку сказала, что у нас нет другого шанса, кроме как их выигрывать. Раньше было принято, что на престижных конкурсах в качестве первой премии давали концертную арфу. Для арфиста это, конечно, огромный стимул. Парадокс, но впоследствии так случилось, что шесть моих воспитанников действительно выиграли арфы. Самая дорогая была в Америке, на конкурсе в Блумингтоне, от известной фирмы «Lyon&Healy». Она стоила пятьдесят пять тысяч долларов. Покрыта золотом в двадцать четыре карата, инкрустирована дорогими экзотическими сортами дерева. Вот такая арфа есть в нашей коллекции. Есть, также, несколько замечательных французских арф фирмы «Camac». В общем, получилось так, что сказка превратилась в быль.

– Среди этих умниц – Ваши воспитанницы из «Гранд-дуэта арф»?

– Этот дуэт – одно из моих любимых детищ. Когда-то в Гнесинке учились две девочки: Кристина и Аня. Они были очень дружны. И я решила: раз вы так дружите, давайте сделаем дуэт. Они довольно рано начали играть вместе. В обычной жизни они совершенно разные по характеру и темпераменту личности. Но ансамблем занимались упорно, много играли вместе, приспосабливались, искали звуковое решение. А я им говорила: ” Не хочу слышать, что вас двое, самое главное, чтоб это было единое целое”.

– То есть синхронно?

– Единое – это не просто синхронное. Смысл в том, что произведение исполняется так, будто это играет один человек: одно дыхание, одно представление, одно ощущение, один темперамент. Полное единство – что, собственно, и ценится в ансамбле. И, кажется, нам это удалось. В 1999 году мы впервые поехали на конкурс в Арль, во Франции. Я тогда была в жюри. Меня спрашивали, как я добилась этой синхронности. Арфы очень трудны для ансамбля… Длинный звук еще можно взять вместе, а вот щипок! Это же секунда! Девочки произвели очень большое впечатление, получили 2-ю премию. Одно из произведений, которое они играли на том конкурсе, называлось «Гранд-дуэт», автор-известный арфист XIX века Джон Томас, придворный арфист Принца Уэльского.

И наш ансамбль получил название «Гранд-дуэт». Они до сих пор играют вместе. В России сегодня – это единственный действующий дуэт арф. Они сыграли практически все, что написано для этого состава инструментов. Для них специально написаны некоторые произведения наших композиторов. Я очень люблю этот дуэт. Девчонки просто замечательные. Хотя, какие девчонки… они уже молодые женщины. Обе работают в оркестре.  Когда я их слушаю – это бальзам на душу. Труд тяжелый, но в такие моменты думаешь, это стоило того!

– А Вы довольны своей творческой судьбой?

–  Грех жаловаться.  Считаю, мне просто очень повезло. Я попала в эту школу совершенно случайно. Мои родители не музыканты…  Мама сокрушалась, что ей не удалось получить музыкальное образование. Она задалась целью: если у меня будет ребенок, особенно дочь – она станет музыкантом. Это была ее мечта.

Меня обучали три легендарных преподавателя. После школы я поступила в Московскую консерваторию. Шестидесятые, наша молодость… Это были годы расцвета консерватории. Были еще живы многие легендарные музыканты, они ходили с нами по одним коридорам, мы посещали все их уроки и вообще не вылезали из консерватории. Феноменальное время, когда было заложено все, что потом реализовалось. Я играла в оркестре и увлекалась ансамблями. Но всегда знала, что мне интереснее всего преподавать.

– Почему?

– Преподавание – это передача традиции от одного поколения другому. Я стала частью этого процесса, было бы неправильно похоронить все внутри себя. Потом сама наша школа – это уникальная музыкальная культура, которую необходимо сохранить, во что бы то ни стало. Мы стараемся отбирать детей думающих, тех, кто будет достойно представлять и развивать нашу исполнительскую школу. Мой немалый преподавательский опыт позволяет мне отличить одарённого ученика от не очень одарённого.

–  То есть того, кого просто заставили родители?

– Да. Их не стоит осуждать, ведь нередко в музыкальную школу детей часто приводят для общего развития. Это тоже необходимо. Но в нашей школе мы обязаны выпускать профессионалов высокого класса. Иначе, зачем мы здесь работаем?

– Расскажите про русскую арфовую школу, чем она отличается от остальных?

– Она, конечно, возникла не сама по себе. Как и многие национальные школы. Очень многое мы взяли от французской и немецкой школ. Русская школа сравнительно моложе, чем выше названные. Самая известная, самая старая – это французская школа.

К слову, у нас был профессор, Слепушкин Александр Иванович, который учился в Германии. Александр Иванович значительно усовершенствовал немецкий метод. И теперь они называют это «русской школой». В ней есть чисто технические элементы, которых нет в западных школах. Метод русской арфовой школы, в сравнении с прочими, перспективнее, более надёжный технически и в богаче звуковом плане. Но, конечно, все зависит от индивидуальности, от человека, насколько он способный, как он слышит, как чувствует. Русская методика самая прогрессивная на сегодняшний день. Наверное, поэтому нас и зовут везде поделиться. Наш подход систематизирован, мы же начинаем учить детей в пять–шесть лет. Нигде в мире так не делают. Я езжу преподавать в другие страны и каждый раз думаю: вот всё есть, способности есть, а школы нет. Ученик всё чувствует, все понимает, хочет играть, уши слышат, а техника и звук не очень. Ведь в нашей профессии так: пятьдесят процентов спорта, и пятьдесят процентов – творчества, одно без другого не существует.

Вот почему побеждают наши девчонки? Они у нас получают огромный запас теоретических знаний, знания стилей, общей культуры. И это всё слышно, потому, что музыка – процесс интеллектуальный. Мы слышим: развитие, интерес, темперамент. И когда ты замечаешь, что у ученика руки неправильно поставлены, техники не хватает, звук слабый, то понимаешь, что он просто плохо научен.

Есть целый ряд таких технологических моментов, которые, отличают русскую школу от других. Поэтому это всех интересует. Раньше это было не так… Потому что мы не выезжали никуда, до определенного периода. А сейчас мир открыт.  К нам приезжают, и мы выезжаем, и это хорошо. Потому что нам тоже есть чему поучиться.

– А где сейчас Ваши ученики, выпускники?

– Да везде: в Большом театре, в Мариинском театре, в ведущих оркестрах и в театрах России, в Швейцарии, Японии, Америке, Марокко. В общем, наши гнесинцы очень востребованы. Хотя арфа инструмент, в смысле трудоустройства, не самый простой, ведь мест мало.

– Сколько обычно бывает человек в классе? Скольких Вы берете на обучение?

– Я стараюсь, чтобы в каждом классе была одна арфистка. Проще поступать. И арфистов не должны быть толпы, это дорогой штучный товар. Если они закончили, то должны находиться на таком уровне, чтоб быть востребованными. Иначе, зачем столько учиться? Слишком большая затрата и физическая, и материальная.

– Сколько стоит самая дешевая арфа, на которой можно прилично играть? Сейчас мы не берём в расчёт инструменты за пятьдесят пять тысяч долларов.

– Этот, кстати, за 55 тысяч не самый дорогой, есть и дороже. Цена зависит от количества золота и других материалов. А самый обычный ученический инструмент стоит в пределах от 700–800 тысяч рублей до миллиона. Это недёшево. Конечно, не автомобиль, но родители сто раз подумают прежде, чем купить такой инструмент.

– Стоит ли вообще отдавать ребёнка на арфу?

– Да, определённо. Но нужно понимать, что это большие расходы. Если их не предвидеть заранее, а жить в каких-то грезах, то потом с огорчением столкнёшься с реальностью. Конечно, надо ставить в известность, что это инструмент непростой. И в обиходе непростой, и транспортировать его тоже сложно. Арфа сама не ходит. И на мотоцикл её не поставишь. И струны недешевые, и регулировка…

Раньше нас брали в возрасте десяти-одиннадцати лет или переводили с других инструментов. Это также было обусловлено тем, что не было достаточного репертуара и не было маленьких арф, чтобы дети младшего возраста могли заниматься. Понимаете, у арфы есть педали, и мы играем не только руками, но и ногами. Соответственно, ноги должны доставать до пола. Поэтому брали уже более или менее подросших девочек. Теперь я начинаю обучать детей с пяти лет, потому, что есть специальные приспособления для педалей и учебные арфы. В моём классе в школе сейчас одиннадцать арфисток. Самой младшей пять лет, а самой старшей – восемнадцать. Далее они поступают в Российскую академию музыки им. Гнесиных. Как правило, в мой класс. Потом бакалавриат, магистратура. Процесс полного обучения занимает, в общей сложности, лет девятнадцать-двадцать. Мы вместе почти четверть жизни!

– Вы им как вторая мама?

– Да. По молодости, я не рассчитывала свои силы, готова была распыляться, все объять, брала больше учеников. Позже поняла: когда я беру ребёнка в свой класс, то беру его в свою жизнь. Я не могу быть к ученику равнодушна. Мне очень важно, чтобы помимо музыкальных данных, таланта, у нас был контакт. Когда вы чувствуете друг друга, тогда и получается результат.

– А какими чертами характера, на Ваш взгляд, должен обладать арфист?

В первую очередь – усидчивостью. У арфиста должен быть очень сильный характер. Только кажется, что инструмент хрупкий, но на самом деле он довольно тяжелый. Арфа весит тридцать пять килограмм. Необходимо терпение, потому, что арфистка должна каждый день настраивать арфу и обслуживать ее. Арфа инструмент непредсказуемый. Струны жильные и металлические. Вот мы сейчас пришли после лета, у нас восемнадцать струн лопнуло. Мне кажется, это самый сложный инструмент изо всех, ведь арфист играет двумя руками и двумя ногами одновременно. Все, что делается черными и белыми клавишами на рояле или при помощи перестановки пальцев на грифе, мы делаем при помощи ног. Нужна отличная координация, то есть, все через мыслительный процесс, через голову. Каждое движение должно быть скоординировано. Что касается струн: они очень близко расположены. Надо играть так, чтобы не задеть ни ногтем, ни кончиками пальцев другие струны. Чистота звука, его протяженность, его красота – это большой труд.

Сейчас обслуживание арфы стало гораздо легче, чем это было в наше время. В этом помогает электроника. Например, тюнеры, которым пользуются арфистки. Если скрипач настраивает четыре струны, то арфистка настраивает сама сорок семь струн! Это инструмент, который требует характера и очень большой организованности. Потому что контролировать процесс игры очень трудно. Чтоб все это было органично, чисто и артистично. Ведь публике нет дела до того, какие у тебя проблемы. Арфистка должна уметь и играть соло, и в ансамбле, и, конечно, в оркестре, потому что это наша основа. И преподавать, тоже надо уметь! И быть в состоянии сделать мелкий ремонт инструмента, ведь мастеров очень мало.

– Правда ли, что арфа продлевает жизнь?

– Есть предположение, что процесс игры, само нажатие на подушечки пальцев, способствует хорошему здоровью. Существует статистика, что главные долгожители среди музыкантов – арфисты. Возможно, как-то влияет вибрация струн. Я обожаю арфу, это красивый инструмент, помимо того, у него очень богатые тембровые возможности, сама вибрация инструмента божественная. Она всегда привлекает внимание слушателей.

– А мальчики у Вас обучаются игре на арфе?

Вы знаете, у меня с мальчиками не получается. Я пробовала много раз. Только один опыт был удачный. Этот молодой человек сейчас работает в Петербурге, в оркестре под управлением Ю. Темирканова.

– Может быль, просто, инструмент действительно женский?

Не скажите. Это ведь не женский инструмент. В истории арфы, до двадцатого века, все исполнители были мужчины. И играли они потрясающе. А потом женщины взяли в свои руки это дело и больше не отдают. Сейчас даже на конкурсах из сорока участников будет всего два-три молодых человека.

– И в Азии также?

Везде. В Европе, Азии, Америке. Преимущественно играют женщины. Хотя мужчинам играть проще.

– Почему?

У них физическая масса больше. Для них сам процесс звукоизвлечения дается чуть легче. Необходимо преодолевать натяжение струн, когда делается щипок. Это мышечная работа. И у девочек, особенно субтильных, часто бывают слабые пальчики. В таком случае их необходимо долго-долго разрабатывать. А мальчик сел за инструмент, и у него все звучит, потому что у него другая мышечная масса. Другая мускулатура. И потом парню ничего не стоит переносить инструмент. Грубо говоря, он вышел с арфой подмышкой, поставил ее на сцену, сыграл и так же ушел. Девушка должна пятьдесят раз подумать, кто ей понесет арфу, кто ей поднимет инструмент по лестнице. Тем не менее, мне не удавалось успешно обучать парней. Я готова пятерых девочек научить вместо одного мальчика.

– Скажите, а как быть с маникюром? Он не мешает?

Никаких ногтей. Ни в коем случае! Под корень. Аккуратненько. Даже лак нежелательно, потому, что мешает. Вот мы играем, а перед глазами какие-то красные или зеленые ногти мелькают. Это отвлекает. А потом, лак дополнительно цепляет струны. Пальчики вставлять между струнами нужно бесшумно. Так же, как и пианистки не пользуются лаком. Руки должны быть чистыми. У арфисток одна из проблем – это наша кожа. Мы её стираем до дыр.

 – Мозоли?

Мозоли, конечно! Это еще и травматичный инструмент. Достаточно два-три раза сыграть глиссандо вверх-вниз на форте, особенно, когда работаешь в оркестре. Кожа не выдерживает. Иногда приходится искать какие-то ухищрения, чтобы сохранить руки. Без этого играть невозможно. Кожа должна быть мягкая, эластичная. Потому что звукоизвлечение осуществляется подушечками пальцев. Здесь слышна любая шероховатость на коже.

– Есть ли сейчас ценители арфовой музыки в России? Их стало больше?

Знаете, что раньше, что сейчас, арфовые концерты всегда проходят при большом интересе со стороны публики. Я много лет уже организовываю выступления и фестивали, и еще никогда не было пустых залов. Арфовые концерты пользуются большой популярностью. Их, конечно, немного, но постепенно становится больше. Например, у нас в школе есть уникальный в России цикл: пять концертов в год – только арфовая музыка. И приходит уже своя публика. Конечно, арфу надо популяризировать. Это не такой инструмент, о котором можно собрать много сведений, даже через интернет. Поэтому, я веду этот цикл с комментариями. Фамилии великих арфистов не на слуху, в отличие Рахманинова или Бетховена. Рассказываю, как произведение было написано, о чем оно. И потом, я убеждена, что звуки арфы благотворно влияют на настроение. Публика приходит на, своего рода, релаксацию.

Одно интервью со мной даже так и называлось – «арфотерапия». Видите ли, звуки арфы лечат определенные болезни, которые, связаны со стрессом. Вибрация инструмента успокаивает нервную систему. Это и визуальное удовольствие, и слуховое. Особой популярностью пользуются выступления малышей. Они выходят на сцену, такие маленькие и очаровательные…

– Как медвежата…

Скорее, принцесски. Особенно когда арфа в ансамбле. Сейчас у нас в школе такие замечательные возможности: и орган стоит в зале, и все прочие инструменты в наличии. Арфа замечательно звучит с каждым из них. Изначально, ещё до изобретения фортепиано, она использовалась именно как аккомпанирующий инструмент. Как солирующий инструмент она сформировалась гораздо позже, после того, как была усовершенствована. А вот старинные барочные арфочки были без педалей, все перестановки делалось пальчиками. Она была царица аккомпанемента.

– А, было ли такое: Вы чувствуете, что начинаете заболевать, а пока проходит занятие, начинаете ощущать прилив сил, и настроение меняется в лучшую сторону?

У меня это гораздо раньше происходит: я подхожу к школе и уже здоровая! (смеётся). Работать-то можно бесконечно, есть другие проблемы, добраться сюда, домашние дела и так далее. А вот процесс обучения детей проходит без всяких усилий. Мои ученицы, которые начали преподавать, спрашивают иногда: “Как так? Три-четыре ученицы, мы уже уставшие, а у нас ещё десять занятий впереди”. А я заряжаюсь! И потом, это действительно вдохновляет. Когда хорошо играют – такое счастье! Окупает всё остальное. Знаете, почему, я люблю педагогику? Потому, что это очень творческий процесс. Я все перепробовала: обожаю играть в оркестре, общалась с замечательными дирижерами, но все-таки, это не настолько самостоятельная творческая работа, как педагогика.

Когда ты преподаёшь, ты берешь человека, и он в твоих руках, как пластилин – делай, что хочешь и что умеешь. Ты уже, своего рода, режиссер. Идеи рождаются во время урока сами собой. И дети все разные. Не только мы их обучаем, но и они нас. Каждый приходит со своим характером, представлениями. А потому одно и то же произведение, на том же инструменте, у разных исполнителей будет звучать по-разному.

– На Ваш взгляд, в чем предназначение искусства? Оно может существовать в чистом виде или есть какая-то сверхзадача?

Такая форма, как искусство ради искусства тоже нужна. Хотя она не очень популярна. Я не очень большой фанат этого направления, но отдаю должное. Если люди что-то делают из убеждений, то почему нет? Что касается предназначения: представьте на один момент, что искусства, в его глобальном понимании, не будет. Получится совсем другой мир, другая жизнь. Без этого мы просто роботы. У человека есть творческое начало, то есть то, что не заложишь в машину. Искусство способствует тому, что люди всех направлений, любого уровня, соприкасаясь с ним, поднимаются над собой. А музыка – это вообще магия. Вот нет ничего. Тишина. Подошел к инструменту. Заиграл. И совершенно другой мир открылся. Перестал играть, и все ушло… Если исполнитель чувствует эту магию, то он проникает вам в душу. И вы это уже не забудете. Самое главное – это уметь проникнуть. Не оставить слушателя равнодушным и самому быть искренним. Технически можно научить и домашнее животное, а уметь доставать до глубины души – это дано очень небольшому количеству людей. Для меня так: если этого нет – я могу жить? Мир будет лучше? Нет, конечно! Будет хуже. Потому что искусство вечно. И это истина.

Произведения семнадцатого-восемнадцатого века от времени хуже не становятся. А мы должны сохранять и научить детей держать эту планку. Если не будет каких-то высоких, подлинных критериев и ориентиров, можно запросто дойти до первобытного состояния. Интеллектуальный уровень и духовность поддерживается не столько наукой, сколько искусством.

 

Беседовала Наталья Мозилова

0 ответы

Ответить

Хотите присоединиться к обсуждению?
Не стесняйтесь вносить свой вклад!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

семнадцать − один =

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.