,

Генеральный директор ООО «НПО ПРОМЕТ» Евгений Петров: «Важно, чтобы искусство призывало к созиданию и перетягивало людей на добрую сторону жизни»

Первый Фестиваль Добрых Искусств «Бабушкин сад» – авантюра, на которую пошли люди творческие, они умеют организовывать, но абсолютно не умеют обращаться с деньгами. При этом, фестиваль состоялся, и какой фестиваль! Взят курс на новый, второй по счёту культурный форум. Всё это благодаря меценатам, которые разглядели в «Бабушкином саду» что-то своё и поддержали. Один из них – Евгений Валерьевич Петров, Генеральный директор ООО «НПО ПРОМЕТ». Что заставляет бизнес помогать искусству и какую роль в жизни предпринимателей играет творчество в интервью нашему корреспонденту.

 

– Как Вы считаете, какую роль в жизни человека имеет искусство?

– Искусство в жизни человека, безусловно, играет значительную роль. Для каждого человека важен свой вид искусства – кто-то любит читать, кто-то вдохновляется кинематографом, театром, для кого-то стимулом является музыка или изобразительное искусство. Я, как человек старой формации, вдохновляюсь исключительно чтением. Люблю читать и делаю это все свободное время.

– Что вдохновляет вас на работу?

– Жестокая жизненная необходимость (смеется). Но если говорить серьезно, в моей работе очень много творчества и поэтому она приносит мне глубокое удовлетворение.

Почему в России так много творческих людей? Связано ли это как-то с особым воспитанием или менталитетом?

– Я думаю, что это не связано ни с тем, ни с другим. Я видел много людей, которые уехали из России и стали гораздо менее творческими. И видел иностранцев, которые пожив в России, начинают проявлять творческий потенциал. Я думаю, что это во многом связано не с менталитетом, а глубокой нестабильностью нашей страны, которая, к сожалению, длится уже несколько сотен лет. Нестабильность способствует творческому мышлению.

Какой культурный минимум должен существовать для человека? Кто его определяет?

– Культурный минимум может определить только другой человек и только по себе. Люди сравнивают себя друг с другом. Я думаю, что количество культурных людей где-нибудь в африканской пустыне, не больше и не меньше, чем в Москве. Если говорить о культуре человека, с моей точки зрения, самое главное, чтобы человек не отравлял жизнь другим людям.

Формированием личности занимаются семья, школа, общество, сам человек? Важно ли иметь соприкосновение с шедеврами и живыми носителями культуры?

– Живые носители культуры – это люди округ нас. А если говорить про идолов, то «не сотвори себе кумира» и не нужно на них молиться.

Как Вы понимание термин “Традиция”? Насколько актуально сейчас жить в традиции?

– В любом человеке всегда есть либеральное и консервативное начало, поэтому молодежь, по определению, всегда либеральна, а вот люди более зрелого возраст, со временем становятся консервативными, то есть начинают соблюдать традиции. Для меня традиция это прежде всего консерватизм. Есть замечательная фраза, которую в разных вариациях декларировали разные выдающиеся деятели – если в молодости ты не был революционером, то у тебя нет сердца, а если к старости ты не стал консерватором, то у тебя нет ума. Вот что такое традиция.

Когда я был молодым, мне было неактуально жить в традициях, сейчас более актуально. Думаю, для моих старших детей это станет важно лет через 30.

Какие у Вас хобби?

– Хобби у меня немного, потому что, к сожалению, на хобби не хватает времени. Но если говорить, то я увлекаюсь сноркелингом (наблюдение за жизнью подводного мира в маске). Еще я люблю рыбалку. Как правило, рыбачу всего раз в год, но зато полноценные две недели полностью отдаюсь этому процессу.

– Говорят: талантам нужно помогать, бездарности – пробьются сами. Вы считаете это высказывание верным?

– При возможности нужно помогать всем людям. Свой талант есть в каждом человеке, бесталанных людей не бывает. Но если говорить про успех – успеха добиваются не просто одаренные, но трудолюбивые люди. Вот именно сочетание таланта и трудолюбия приводят к успеху. К сожалению, я видел много способных в разных сферах людей, которые ничего не добились, потому что не хватило упорства.

Кому Вы обычно берётесь помогать?

– Очень философский вопрос. Обычно помогаешь людям, которые готовы принять помощь и могут ей воспользоваться. Очень часто мы пытаемся помочь тем людям, которым это ненужно, но это просто бесполезно. Помогать нужно тем, кто об этой помощи просит. То есть бесполезно помогать человеку, который в помощи не нуждается.

Наш фестиваль называется Фестиваль Добрых Искусств. Как Вы считаете, бывают ли злые искусства? Насколько важно, чтобы искусство воспитывало в людях привычку к созиданию?

Борьба добра и зла идет непрерывно. Поэтому, я, безусловно, верю, что есть доброе, белое искусство, а есть искусство злое и черное. За одним стоит создатель, а за другим темные силы. Важно чтобы искусство призывало все-таки к позитивному созиданию и перетягивало людей на добрую сторону жизни.

Беседовала Наталья Мозилова

,

Мильда Агазарян: «Музыка – процесс интеллектуальный»

Автор фото – Виктория Рындина

“Природный дар, как музыкальный инструмент, звучит прекрасно лишь после настройки мастера” – его и раскрывает в своих учениках профессор РАМ им. Гнесиных, преподаватель по классу арфы в МССМШ им. Гнесиных Мильда Михайловна Агазарян. Она – прямой носитель отечественных традиций. Музыканты с нежностью нередко называют её «мамой современной арфовой школы». Наш корреспондент пообщался с Мильдой Михайловной и выяснил немало удивительных фактов об арфе. Правда ли, что арфа – инструмент богов? Есть ли у арфисток маникюр? И правда ли, что все арфисты – долгожители? Это и многое другое в эксклюзивном интервью.

 

– Скажите пожалуйста, почему именно арфа? Как Вы к этому пришли?

– Я начинала обучение музыке, как и многие из моего поколения, на фортепиано. Поступила в «Гнесинскую десятилетку» (МССМШ им. Гнесиных), училась, к десяти-одиннадцати годам педагоги оценивали наши перспективы, физические данные. У меня маленькие руки, а для пианистки это большой недостаток. Перспективы никакой. И наш директор посоветовал моим родителям: “Знаете, для фортепиано у нее руки маленькие, а для арфы как раз подходят”. Так я попала в класс арфы, о чем ни одной минуты не пожалела. Это действительно волшебный инструмент, и возможности у него богатейшие. Мне очень нравятся ощущения от игры, когда ты касаешься источника звука непосредственно кончиками своих пальцев.

– Насколько я знаю, арфа – очень дорогой инструмент. Ваши родители догадывались об этом?

–  Когда я поступала в консерваторию, был один показательный эпизод. Мой педагог, М.А. Рубин, привел меня к Ксении Александровне Эрдели. Потрясающая женщина, профессор, народная артистка СССР, истинная аристократка, с великолепным образованием, выпускница Смольного института! Она начала беседовать с моим папой, и со стороны могло показаться, что вопросы неприличны: “А какая у вас работа? Хорошо ли вы зарабатываете? А есть ли у вас машина? Можете ли вы купить своей дочке арфу? Можете ли вы купить ей платье? Можете ли вы покупать струны?”. Так что для родителей сюрприза не было, но в моё образование они вкладывали всё, что было. Когда я начинала, учиться было безумно сложно. Моя мама с большим трудом взяла в аренду очень старую разбитую эраровскую арфу-француженку. Струн не было. Мы сами связывали жилы от гитары, плели леску косичкой, как-то выходили из положения. Разве что на веревках не играли! У арфы ведь все струны разного сечения – от самой тоненькой до самой толстой.

И арф не было, мы занимались в школе. Приходили утром, до начала занятий. Занятия заканчивались днем, поешь и остаешься до вечера – дома играть не на чем. Вот так и учились. Позже, когда я уже поступила консерваторию, папа купил мне арфу фабрики им. Луначарского.

– Вы понимали, чем займётесь после того, как закончили обучение?

– Когда я начинала обучаться, арфа была не очень популярным инструментом. В середине 50-х всех исполнителей можно перечесть на пальцах одной руки, а арфовых концертов – еще меньше. Арфистки работали, в основном, в крупных оркестрах и театрах. Инструментов также почти не было. В России производство арф открылось только в 1947 году. Это произошло благодаря интенсивной работе моего первого профессора Ксении Александровны Эрдели и Веры Георгиевны Дуловой, моего второго профессора. Они сделали все для открытия этой фабрики. И это было спасением. Не будь фабрики им. Луначарского – у нас не было бы отечественной арфовой школы.

– Кто были Вашими преподавателями?

– Мне повезло, я училась у выдающихся педагогов легендарного поколения. Например, Ксения Александровна Эрдели. Она родилась еще в девятнадцатом веке. И Вера Георгиевна Дулова – выдающаяся арфистка, народная артистка СССР, исполнитель и педагог, признанный во всем мире. Я не преувеличиваю, они были легендами. Марк Абрамович Рубин организовал класс арфы в МССМШ им. Гнесиных. Из его класса вышла целая плеяда действующих и ныне солистов, преподавателей и профессоров. В будущем году мы будем отмечать его столетие. Вот отсюда, из Гнесинской школы, вышли почти все знаменитые арфисты России. Когда Марка Абрамовича не стало в восьмидесятом году, я была приглашена продолжить его дело. Было страшно: занять место можно, а вот оправдать надежды, выдержать уровень ответственности… Меня долго-долго этот стресс не оставлял, хотя я уже имела семнадцатилетний опыт работы в Детской музыкальной школе имени Дунаевского. Понимаете, на это надо положить жизнь. Я и всем своим ученикам говорю: если ты чего-то очень сильно хочешь, то добьешься результата. Но надо верить в себя и посвятить этому жизнь.

– К Вам приезжают учиться из-за границы?

– Да, но не так часто. Здесь, как ни странно, для них довольно дорого. Чаще всего зарубежные школы приглашают преподавателей к себе. Например, я преподаю в Лондонской Академии с 2010 года как «приглашенный профессор», а в 2018 года избрана там «Почетным сотрудником». И уже 14 лет каждое лето уезжаю преподавать в Международной Летней Академии «HARP MASTERS» в Швейцарии. На это время туда съезжаются арфисты со всего мира, потому что русская школа интересует всех. Она славится своей методикой, системой и результатами. Хотя, сейчас арфа стремительно развивается и в азиатском регионе.

– А с чем это связано?

– У них какой-то арфовый бум. Наверное, люди располагают большими средствами, потому что покупают самые дорогие инструменты. Они регулярно приглашают со всего мира известных педагогов, организуют семинары и фестивали, конкурсы. Популяризируют инструмент. В прошлом году прошёл всемирный конгресс в Гонконге. Там был ансамбль из более, чем 150 арф – все местные арфисты. Они любят играть на арфе и делают с большим удовольствием. Почему бы и нет?

– Владеть таким инструментом престижно?

– Когда-то в хороших семьях было принято отдавать девочек учиться играть на фортепиано. И вот в Азии сейчас так же, только там – арфа.

– Расскажите про своих воспитанниц?

– Воспитанниц у меня много. Я преподаю уже 55 лет. В школе Гнесиных я работаю с восьмидесятого года. А наши воспитанники, можно сказать, держат марку. То есть тот уровень, который задал в своё время Марк Абрамович Рубин. Среди моих выпускников очень много лауреатов конкурсов. После сорока сбилась со счёта. Некоторые из них имеют первые премии самых престижных конкурсов.

Много лет назад у меня брали интервью, и спросили: “А как вы видите перспективу? Ведь арфа такой дорогой инструмент! Как ваши ученики будут приобретать его? Ведь семья разорится”. И я тогда в шутку сказала, что у нас нет другого шанса, кроме как их выигрывать. Раньше было принято, что на престижных конкурсах в качестве первой премии давали концертную арфу. Для арфиста это, конечно, огромный стимул. Парадокс, но впоследствии так случилось, что шесть моих воспитанников действительно выиграли арфы. Самая дорогая была в Америке, на конкурсе в Блумингтоне, от известной фирмы «Lyon&Healy». Она стоила пятьдесят пять тысяч долларов. Покрыта золотом в двадцать четыре карата, инкрустирована дорогими экзотическими сортами дерева. Вот такая арфа есть в нашей коллекции. Есть, также, несколько замечательных французских арф фирмы «Camac». В общем, получилось так, что сказка превратилась в быль.

– Среди этих умниц – Ваши воспитанницы из «Гранд-дуэта арф»?

– Этот дуэт – одно из моих любимых детищ. Когда-то в Гнесинке учились две девочки: Кристина и Аня. Они были очень дружны. И я решила: раз вы так дружите, давайте сделаем дуэт. Они довольно рано начали играть вместе. В обычной жизни они совершенно разные по характеру и темпераменту личности. Но ансамблем занимались упорно, много играли вместе, приспосабливались, искали звуковое решение. А я им говорила: ” Не хочу слышать, что вас двое, самое главное, чтоб это было единое целое”.

– То есть синхронно?

– Единое – это не просто синхронное. Смысл в том, что произведение исполняется так, будто это играет один человек: одно дыхание, одно представление, одно ощущение, один темперамент. Полное единство – что, собственно, и ценится в ансамбле. И, кажется, нам это удалось. В 1999 году мы впервые поехали на конкурс в Арль, во Франции. Я тогда была в жюри. Меня спрашивали, как я добилась этой синхронности. Арфы очень трудны для ансамбля… Длинный звук еще можно взять вместе, а вот щипок! Это же секунда! Девочки произвели очень большое впечатление, получили 2-ю премию. Одно из произведений, которое они играли на том конкурсе, называлось «Гранд-дуэт», автор-известный арфист XIX века Джон Томас, придворный арфист Принца Уэльского.

И наш ансамбль получил название «Гранд-дуэт». Они до сих пор играют вместе. В России сегодня – это единственный действующий дуэт арф. Они сыграли практически все, что написано для этого состава инструментов. Для них специально написаны некоторые произведения наших композиторов. Я очень люблю этот дуэт. Девчонки просто замечательные. Хотя, какие девчонки… они уже молодые женщины. Обе работают в оркестре.  Когда я их слушаю – это бальзам на душу. Труд тяжелый, но в такие моменты думаешь, это стоило того!

– А Вы довольны своей творческой судьбой?

–  Грех жаловаться.  Считаю, мне просто очень повезло. Я попала в эту школу совершенно случайно. Мои родители не музыканты…  Мама сокрушалась, что ей не удалось получить музыкальное образование. Она задалась целью: если у меня будет ребенок, особенно дочь – она станет музыкантом. Это была ее мечта.

Меня обучали три легендарных преподавателя. После школы я поступила в Московскую консерваторию. Шестидесятые, наша молодость… Это были годы расцвета консерватории. Были еще живы многие легендарные музыканты, они ходили с нами по одним коридорам, мы посещали все их уроки и вообще не вылезали из консерватории. Феноменальное время, когда было заложено все, что потом реализовалось. Я играла в оркестре и увлекалась ансамблями. Но всегда знала, что мне интереснее всего преподавать.

– Почему?

– Преподавание – это передача традиции от одного поколения другому. Я стала частью этого процесса, было бы неправильно похоронить все внутри себя. Потом сама наша школа – это уникальная музыкальная культура, которую необходимо сохранить, во что бы то ни стало. Мы стараемся отбирать детей думающих, тех, кто будет достойно представлять и развивать нашу исполнительскую школу. Мой немалый преподавательский опыт позволяет мне отличить одарённого ученика от не очень одарённого.

–  То есть того, кого просто заставили родители?

– Да. Их не стоит осуждать, ведь нередко в музыкальную школу детей часто приводят для общего развития. Это тоже необходимо. Но в нашей школе мы обязаны выпускать профессионалов высокого класса. Иначе, зачем мы здесь работаем?

– Расскажите про русскую арфовую школу, чем она отличается от остальных?

– Она, конечно, возникла не сама по себе. Как и многие национальные школы. Очень многое мы взяли от французской и немецкой школ. Русская школа сравнительно моложе, чем выше названные. Самая известная, самая старая – это французская школа.

К слову, у нас был профессор, Слепушкин Александр Иванович, который учился в Германии. Александр Иванович значительно усовершенствовал немецкий метод. И теперь они называют это «русской школой». В ней есть чисто технические элементы, которых нет в западных школах. Метод русской арфовой школы, в сравнении с прочими, перспективнее, более надёжный технически и в богаче звуковом плане. Но, конечно, все зависит от индивидуальности, от человека, насколько он способный, как он слышит, как чувствует. Русская методика самая прогрессивная на сегодняшний день. Наверное, поэтому нас и зовут везде поделиться. Наш подход систематизирован, мы же начинаем учить детей в пять–шесть лет. Нигде в мире так не делают. Я езжу преподавать в другие страны и каждый раз думаю: вот всё есть, способности есть, а школы нет. Ученик всё чувствует, все понимает, хочет играть, уши слышат, а техника и звук не очень. Ведь в нашей профессии так: пятьдесят процентов спорта, и пятьдесят процентов – творчества, одно без другого не существует.

Вот почему побеждают наши девчонки? Они у нас получают огромный запас теоретических знаний, знания стилей, общей культуры. И это всё слышно, потому, что музыка – процесс интеллектуальный. Мы слышим: развитие, интерес, темперамент. И когда ты замечаешь, что у ученика руки неправильно поставлены, техники не хватает, звук слабый, то понимаешь, что он просто плохо научен.

Есть целый ряд таких технологических моментов, которые, отличают русскую школу от других. Поэтому это всех интересует. Раньше это было не так… Потому что мы не выезжали никуда, до определенного периода. А сейчас мир открыт.  К нам приезжают, и мы выезжаем, и это хорошо. Потому что нам тоже есть чему поучиться.

– А где сейчас Ваши ученики, выпускники?

– Да везде: в Большом театре, в Мариинском театре, в ведущих оркестрах и в театрах России, в Швейцарии, Японии, Америке, Марокко. В общем, наши гнесинцы очень востребованы. Хотя арфа инструмент, в смысле трудоустройства, не самый простой, ведь мест мало.

– Сколько обычно бывает человек в классе? Скольких Вы берете на обучение?

– Я стараюсь, чтобы в каждом классе была одна арфистка. Проще поступать. И арфистов не должны быть толпы, это дорогой штучный товар. Если они закончили, то должны находиться на таком уровне, чтоб быть востребованными. Иначе, зачем столько учиться? Слишком большая затрата и физическая, и материальная.

– Сколько стоит самая дешевая арфа, на которой можно прилично играть? Сейчас мы не берём в расчёт инструменты за пятьдесят пять тысяч долларов.

– Этот, кстати, за 55 тысяч не самый дорогой, есть и дороже. Цена зависит от количества золота и других материалов. А самый обычный ученический инструмент стоит в пределах от 700–800 тысяч рублей до миллиона. Это недёшево. Конечно, не автомобиль, но родители сто раз подумают прежде, чем купить такой инструмент.

– Стоит ли вообще отдавать ребёнка на арфу?

– Да, определённо. Но нужно понимать, что это большие расходы. Если их не предвидеть заранее, а жить в каких-то грезах, то потом с огорчением столкнёшься с реальностью. Конечно, надо ставить в известность, что это инструмент непростой. И в обиходе непростой, и транспортировать его тоже сложно. Арфа сама не ходит. И на мотоцикл её не поставишь. И струны недешевые, и регулировка…

Раньше нас брали в возрасте десяти-одиннадцати лет или переводили с других инструментов. Это также было обусловлено тем, что не было достаточного репертуара и не было маленьких арф, чтобы дети младшего возраста могли заниматься. Понимаете, у арфы есть педали, и мы играем не только руками, но и ногами. Соответственно, ноги должны доставать до пола. Поэтому брали уже более или менее подросших девочек. Теперь я начинаю обучать детей с пяти лет, потому, что есть специальные приспособления для педалей и учебные арфы. В моём классе в школе сейчас одиннадцать арфисток. Самой младшей пять лет, а самой старшей – восемнадцать. Далее они поступают в Российскую академию музыки им. Гнесиных. Как правило, в мой класс. Потом бакалавриат, магистратура. Процесс полного обучения занимает, в общей сложности, лет девятнадцать-двадцать. Мы вместе почти четверть жизни!

– Вы им как вторая мама?

– Да. По молодости, я не рассчитывала свои силы, готова была распыляться, все объять, брала больше учеников. Позже поняла: когда я беру ребёнка в свой класс, то беру его в свою жизнь. Я не могу быть к ученику равнодушна. Мне очень важно, чтобы помимо музыкальных данных, таланта, у нас был контакт. Когда вы чувствуете друг друга, тогда и получается результат.

– А какими чертами характера, на Ваш взгляд, должен обладать арфист?

В первую очередь – усидчивостью. У арфиста должен быть очень сильный характер. Только кажется, что инструмент хрупкий, но на самом деле он довольно тяжелый. Арфа весит тридцать пять килограмм. Необходимо терпение, потому, что арфистка должна каждый день настраивать арфу и обслуживать ее. Арфа инструмент непредсказуемый. Струны жильные и металлические. Вот мы сейчас пришли после лета, у нас восемнадцать струн лопнуло. Мне кажется, это самый сложный инструмент изо всех, ведь арфист играет двумя руками и двумя ногами одновременно. Все, что делается черными и белыми клавишами на рояле или при помощи перестановки пальцев на грифе, мы делаем при помощи ног. Нужна отличная координация, то есть, все через мыслительный процесс, через голову. Каждое движение должно быть скоординировано. Что касается струн: они очень близко расположены. Надо играть так, чтобы не задеть ни ногтем, ни кончиками пальцев другие струны. Чистота звука, его протяженность, его красота – это большой труд.

Сейчас обслуживание арфы стало гораздо легче, чем это было в наше время. В этом помогает электроника. Например, тюнеры, которым пользуются арфистки. Если скрипач настраивает четыре струны, то арфистка настраивает сама сорок семь струн! Это инструмент, который требует характера и очень большой организованности. Потому что контролировать процесс игры очень трудно. Чтоб все это было органично, чисто и артистично. Ведь публике нет дела до того, какие у тебя проблемы. Арфистка должна уметь и играть соло, и в ансамбле, и, конечно, в оркестре, потому что это наша основа. И преподавать, тоже надо уметь! И быть в состоянии сделать мелкий ремонт инструмента, ведь мастеров очень мало.

– Правда ли, что арфа продлевает жизнь?

– Есть предположение, что процесс игры, само нажатие на подушечки пальцев, способствует хорошему здоровью. Существует статистика, что главные долгожители среди музыкантов – арфисты. Возможно, как-то влияет вибрация струн. Я обожаю арфу, это красивый инструмент, помимо того, у него очень богатые тембровые возможности, сама вибрация инструмента божественная. Она всегда привлекает внимание слушателей.

– А мальчики у Вас обучаются игре на арфе?

Вы знаете, у меня с мальчиками не получается. Я пробовала много раз. Только один опыт был удачный. Этот молодой человек сейчас работает в Петербурге, в оркестре под управлением Ю. Темирканова.

– Может быль, просто, инструмент действительно женский?

Не скажите. Это ведь не женский инструмент. В истории арфы, до двадцатого века, все исполнители были мужчины. И играли они потрясающе. А потом женщины взяли в свои руки это дело и больше не отдают. Сейчас даже на конкурсах из сорока участников будет всего два-три молодых человека.

– И в Азии также?

Везде. В Европе, Азии, Америке. Преимущественно играют женщины. Хотя мужчинам играть проще.

– Почему?

У них физическая масса больше. Для них сам процесс звукоизвлечения дается чуть легче. Необходимо преодолевать натяжение струн, когда делается щипок. Это мышечная работа. И у девочек, особенно субтильных, часто бывают слабые пальчики. В таком случае их необходимо долго-долго разрабатывать. А мальчик сел за инструмент, и у него все звучит, потому что у него другая мышечная масса. Другая мускулатура. И потом парню ничего не стоит переносить инструмент. Грубо говоря, он вышел с арфой подмышкой, поставил ее на сцену, сыграл и так же ушел. Девушка должна пятьдесят раз подумать, кто ей понесет арфу, кто ей поднимет инструмент по лестнице. Тем не менее, мне не удавалось успешно обучать парней. Я готова пятерых девочек научить вместо одного мальчика.

– Скажите, а как быть с маникюром? Он не мешает?

Никаких ногтей. Ни в коем случае! Под корень. Аккуратненько. Даже лак нежелательно, потому, что мешает. Вот мы играем, а перед глазами какие-то красные или зеленые ногти мелькают. Это отвлекает. А потом, лак дополнительно цепляет струны. Пальчики вставлять между струнами нужно бесшумно. Так же, как и пианистки не пользуются лаком. Руки должны быть чистыми. У арфисток одна из проблем – это наша кожа. Мы её стираем до дыр.

 – Мозоли?

Мозоли, конечно! Это еще и травматичный инструмент. Достаточно два-три раза сыграть глиссандо вверх-вниз на форте, особенно, когда работаешь в оркестре. Кожа не выдерживает. Иногда приходится искать какие-то ухищрения, чтобы сохранить руки. Без этого играть невозможно. Кожа должна быть мягкая, эластичная. Потому что звукоизвлечение осуществляется подушечками пальцев. Здесь слышна любая шероховатость на коже.

– Есть ли сейчас ценители арфовой музыки в России? Их стало больше?

Знаете, что раньше, что сейчас, арфовые концерты всегда проходят при большом интересе со стороны публики. Я много лет уже организовываю выступления и фестивали, и еще никогда не было пустых залов. Арфовые концерты пользуются большой популярностью. Их, конечно, немного, но постепенно становится больше. Например, у нас в школе есть уникальный в России цикл: пять концертов в год – только арфовая музыка. И приходит уже своя публика. Конечно, арфу надо популяризировать. Это не такой инструмент, о котором можно собрать много сведений, даже через интернет. Поэтому, я веду этот цикл с комментариями. Фамилии великих арфистов не на слуху, в отличие Рахманинова или Бетховена. Рассказываю, как произведение было написано, о чем оно. И потом, я убеждена, что звуки арфы благотворно влияют на настроение. Публика приходит на, своего рода, релаксацию.

Одно интервью со мной даже так и называлось – «арфотерапия». Видите ли, звуки арфы лечат определенные болезни, которые, связаны со стрессом. Вибрация инструмента успокаивает нервную систему. Это и визуальное удовольствие, и слуховое. Особой популярностью пользуются выступления малышей. Они выходят на сцену, такие маленькие и очаровательные…

– Как медвежата…

Скорее, принцесски. Особенно когда арфа в ансамбле. Сейчас у нас в школе такие замечательные возможности: и орган стоит в зале, и все прочие инструменты в наличии. Арфа замечательно звучит с каждым из них. Изначально, ещё до изобретения фортепиано, она использовалась именно как аккомпанирующий инструмент. Как солирующий инструмент она сформировалась гораздо позже, после того, как была усовершенствована. А вот старинные барочные арфочки были без педалей, все перестановки делалось пальчиками. Она была царица аккомпанемента.

– А, было ли такое: Вы чувствуете, что начинаете заболевать, а пока проходит занятие, начинаете ощущать прилив сил, и настроение меняется в лучшую сторону?

У меня это гораздо раньше происходит: я подхожу к школе и уже здоровая! (смеётся). Работать-то можно бесконечно, есть другие проблемы, добраться сюда, домашние дела и так далее. А вот процесс обучения детей проходит без всяких усилий. Мои ученицы, которые начали преподавать, спрашивают иногда: “Как так? Три-четыре ученицы, мы уже уставшие, а у нас ещё десять занятий впереди”. А я заряжаюсь! И потом, это действительно вдохновляет. Когда хорошо играют – такое счастье! Окупает всё остальное. Знаете, почему, я люблю педагогику? Потому, что это очень творческий процесс. Я все перепробовала: обожаю играть в оркестре, общалась с замечательными дирижерами, но все-таки, это не настолько самостоятельная творческая работа, как педагогика.

Когда ты преподаёшь, ты берешь человека, и он в твоих руках, как пластилин – делай, что хочешь и что умеешь. Ты уже, своего рода, режиссер. Идеи рождаются во время урока сами собой. И дети все разные. Не только мы их обучаем, но и они нас. Каждый приходит со своим характером, представлениями. А потому одно и то же произведение, на том же инструменте, у разных исполнителей будет звучать по-разному.

– На Ваш взгляд, в чем предназначение искусства? Оно может существовать в чистом виде или есть какая-то сверхзадача?

Такая форма, как искусство ради искусства тоже нужна. Хотя она не очень популярна. Я не очень большой фанат этого направления, но отдаю должное. Если люди что-то делают из убеждений, то почему нет? Что касается предназначения: представьте на один момент, что искусства, в его глобальном понимании, не будет. Получится совсем другой мир, другая жизнь. Без этого мы просто роботы. У человека есть творческое начало, то есть то, что не заложишь в машину. Искусство способствует тому, что люди всех направлений, любого уровня, соприкасаясь с ним, поднимаются над собой. А музыка – это вообще магия. Вот нет ничего. Тишина. Подошел к инструменту. Заиграл. И совершенно другой мир открылся. Перестал играть, и все ушло… Если исполнитель чувствует эту магию, то он проникает вам в душу. И вы это уже не забудете. Самое главное – это уметь проникнуть. Не оставить слушателя равнодушным и самому быть искренним. Технически можно научить и домашнее животное, а уметь доставать до глубины души – это дано очень небольшому количеству людей. Для меня так: если этого нет – я могу жить? Мир будет лучше? Нет, конечно! Будет хуже. Потому что искусство вечно. И это истина.

Произведения семнадцатого-восемнадцатого века от времени хуже не становятся. А мы должны сохранять и научить детей держать эту планку. Если не будет каких-то высоких, подлинных критериев и ориентиров, можно запросто дойти до первобытного состояния. Интеллектуальный уровень и духовность поддерживается не столько наукой, сколько искусством.

 

Беседовала Наталья Мозилова

,

Михаил Хохлов: «Музыка идет немного впереди и дает ответы на вопросы общества…»

,

Актриса Елена Медведева: «При виде настоящего искусства ты чувствуешь великую энергию, которая в нём заключена»

Никаких обид на судьбу или режиссёров. В актрисе Елене Медведевой, известной не только своими ролями, но и супругом – Александром Бухаровым, сыгравшим главную роль в фильме «Волкодав», поражает христианское смирение, не свойственное артистам. Она уверена: её работа, такая же, как у любого – совершенствовать себя и брать инициативу в свои руки. С недавнего времени Елена – художественный руководитель театральной студии творческого центра «Мир талантов» в Пущино. Там она обучает актёрскому мастерству детей и взрослых. Актриса нашла время, чтобы поговорить с нашим корреспондентом о самом главном в жизни: детях, творчестве и любви.

 

– Когда Вы поняли, что хотите стать актрисой?

– Я до 16 лет я с родителями жила в щитковом доме для строителей Горьковского автомобильного завода. Это почти барак, хоть и с двухкомнатными квартирами. Мы жили в одной комнате, в другой соседка. Приезжала бабушка, я пряталась за сервант, говорила: «Выступает Алёника Медедика», выходила и начинала что-то изображать. Я всегда хотела быть артисткой, не знаю, почему. У меня нет в семье никого, кто бы каким-либо боком был причастен к творчеству. Я участвовала во всех школьных мероприятиях, КВНы какие-то смешные делали. И после школы я поступила в Горьковское театральное училище.

– Вот так, сразу, без подготовки?

– Наверное, это судьба. Я подавала документы в университет Нижегородский на филфак, а моя одноклассница Наташа Окутина сказала: «Хочешь, поехали, съездим?». И я поехала. Было прослушивание предварительное. Я прошла. Потом первый тур, второй, третий. У меня мама только из окошка выглядывала: «Идёт радостная, значит, всё нормально». Я человек эмоциональный, и она боялась, если не дай Бог чего, я могу что-то с собой сделать.

Я специально не готовилась, ничего про это не знала. В театр всегда любила ходить, но изнутри не понимала, как это делается. Потом помню на коллоквиуме у меня директор училища, Татьяна Васильевна Цыганкова спросила: «Почему Вы хотите быть артисткой? Ведь вы хотели быть учителем». Я ей ответила: «Мне вот кажется, они чем-то похожи профессии. Просто учителя развивают мышление и ум логический, а артист занимается воспитанием души».

– Чьей души? Своей или души зрителя?

– В обе стороны. Никогда неизвестно, что в кого попадёт. Таблица умножения или театральный спектакль. У меня есть одна знакомая, она сейчас уже артисткой стала, а когда девушкой приходила ко мне на спектакль «Она в отсутствие любви и смерти» просто рыдала! Я её спрашивала: «Почему?». Она говорила: «Мне очень жалко Маленького Джазиста. Совсем не главная роль, ни герой, ни героиня, но вот эта девочка нашла для себя в нём объект для сопереживания.

– Как Вы переехали в Москву?

– Я заканчивала училище, у нас был спектакль небольшой, концерт по Хармсу, и мы его привезли в Щукинское училище. Там я влюбилась в одного молодого человека и через 2 или 3 недели приехала сюда. Отношений между нами не было, мы больше даже не виделись, но я осталась в столице. Мне этот импульс был необходим. Андрей Ильин, актёр, который так же из Нижнего Новгорода, говорит: «В России только 3 театральных города: Москва, Москва и Москва». Я поняла, что я хочу жить и работать здесь. А для того, чтобы здесь работать, как мне сказали, надо отучиться в московском вузе. Я закончила школу-студию МХАТ, потом родила ребёнка, и мне ненадолго пришлось уехать, а потом театр Джигарханяна, закрутило.

– Вы снимались в кино и играете в театре. Что для Вас предпочтительнее?

– Я люблю театр. Это моё искусство. В кино такая есть вещь как монтаж. Там же можно снять несколько дублей, смонтировать из одного, из второго. А, если ты в театре вышел на сцену, зрителей не взял – всё! Ты этих людей потерял навсегда, они на тебя смотреть не пойдут. Они подумают, что ты плохой артист. А ведь зачастую не ты виноват, а режиссёр что-то неправильно делает. Но на сцене артисты всегда отвечают за работу всех. Если какой-то прокол на сцене – виноват артист. Я театр люблю. «Над вымыслом слезами обольюсь». Кино возникает довольно редко и эпизодически. Есть, конечно, несколько работ в кино, которыми я горжусь. Например, короткий метр «Богомол». Его Елена Полякова сняла. Я считаю, что это моя победа, над собой прежде всего.

– А, кто были Вашими учителями?

– У меня были хорошие педагоги в Нижегородском училище. Рива Яковлевна Левите – мама Жени Дворжецкого. Нет слов, которыми можно выразить, чем она для меня является. До сих пор несмотря на то, что ей скоро 96 лет, она преподаёт. У меня был замечательный мастер Семён Эммануилович Лерман, ныне покойный. Мне очень много дали Виталий Яковлевич Виленкин и Наталья Дмитриевна Журавлёва. Потом очень важно, что я застала мхатовских стариков, они умудрялись сказать какую-то мелочь, после которой всё складывается. Кира Николаевна Головко, Иван Михайлович Тарханов.

Во МХАТ я пришла с уверенностью, что я могу всё, а ушла с ощущением, что мне ничего не страшно. Бояться не надо, надо делать. Потом у меня очень хорошие подруги. Когда говорят, что женской дружбы не бывает, это неправда. За что я им благодарна, за то, что у нас абсолютно честные отношения, мы высказываемся напрямую относительно любых вопросов.

– Что происходит с молодыми артистами? Не разрушена ли легендарная отечественная театральная школа?

– Мои друзья преподают в высших театральных заведениях. Недавно у нас зашла речь о современном поколении. Мне было интересно понять, почему молодые актёры сейчас такие. Они не очень умеют работать командой, а спектакль – это коллективное творчество. Ты не можешь играть один на сцене, там важно, чтобы все. Вот в этом оказалось проблема. Индивидуалисты, а, может, эгоисты. За что я очень благодарна театру Джигарханяна – это за людей. Когда мне говорят, что в театре какие-то козни, интриги, сплетни, у нас этого не было. До 2010-го-2009 года этого не было никогда. Правда, Армен Борисович говорил, что театр – это вам не дом, нет, это был дом. Там мы проводили большую часть времени, мы приходили домой только ночевать.

– Ваш супруг – известный актёр Александр Бухаров. Тяжело ли вам сохранять свой брак?

– Мы очень много лет вместе. Саша – абсолютно не публичный человек, он – человек действия. У него есть любимое место на земле – тайга. Мы были там 3 года назад. Мне было тяжело, но я видела, что для него это место силы. Он часто говорит, что всё бы оставил и ушёл в лес. Я считаю, что любой брак держится на женщине. Мужчина инициирует разрыв крайне редко. Один мой знакомый говорил – любовь и дружба – тяжкий труд. Это правда. И опять же – муж человек эмоциональный, иногда понимаешь, что какие-то всплески направлены не на меня, а последствия того, что случилось на съёмочной площадке. Не всегда это можно пережить безболезненно. Но кто его может поддержать и понять, если не я? Мы вместе пережили очень много: ссоры, радости, обиды, и интересные открытия. И мы по-прежнему любим друг друга. Есть такой старый анекдот. Пожилых супругов спрашивают: «Вы так много лет прожили вместе, в чём секрет вашего счастья?». «Мы родились в такое время, когда сломанные вещи чинили, а не выбрасывали». Вот, это про нас.

– Вы – актриса. Муж – актёр. Как так получилось, что ребёнок не пошёл по вашим стопам?

– В 5 лет ко мне подошёл сын: «Мама, ты актриса, папа – актёр. Я тоже должен?». Я сказала: «Нет, конечно!». Он сказал: «Слава Богу!». Я мечтала, чтобы он стал звукорежиссёром. Сейчас сын учится в институте управления. Он оказался очень умным мальчиком. Ему присуща очень важная черта: прежде, чем говорить – 100 раз подумать. Он думает, присматривается, делает выводы. Я не знаю, кем он будет. Он много читает, очень много. И это, как мне кажется, помогло ему сформироваться как личности.

– Каких принципов Вы придерживались в воспитании сына?

– Ребёнок считывает модель поведения с родителей. Он никогда не будет уступать место в транспорте, если этого не делают его родители. Ещё очень важно разговаривать с ребёнком на равных. Не сюсюкаться, а говорить так, как если бы перед тобой был взрослый. Когда ему было 5 лет, я потушила овощи, а он отказался их есть. И вот сидит, плачет, говорит: «давай поговорим, как взрослые люди!» С тех пор мы с ним разговариваем на равных.

– Как Вы, столичная актриса, оказались в Пущино?

– Пущино – моё спасение и отдушина. В прошлом году мне предложили работать с детьми. Мы сидели с подругой на Арбате, вдруг приходит смс-сообщение: «Лена, помоги, пожалуйста, найти преподавателя по актёрскому мастерству». Я позвонила нескольким своим знакомым, про которых знала, что они преподают. Они отказались из-за того, что 100 километров от Москвы. А у меня есть машина, я съездила, посмотрела, сказала: «Попробую». Набралось 18 детей и 4 взрослые женщины. Первый спектакль поставили через несколько месяцев, задействовав всех 18 детей на сцене. Только подумайте! Это почти «Война и мир». С середины сентября. А в декабре мы уже сыграли с ними спектакль. Но у меня есть такое, для жизни не очень хорошее качество – перфекционизм. У меня планка настолько высокая, что я, как от себя требую, так и ото всех остальных, независимо от возраста, пола, положения. Для меня эти вещи безусловны. Мне казалось, что с детьми надо быть снисходительнее. Они многое не умеют, от моей требовательности и сын страдал, и племянницы. Не всегда я делаю скидку на возраст. В итоге – всё сложилось. И я теперь более уверена в себе как в педагоге.

– Спектакли, что вы поставили в Пущино – Ваш первый режиссёрский опыт?

– Я пока себя режиссёром не считаю, всё это – робкие попытки. Мне кажется, что самое главное в режиссуре – это личность. Можно мастерить, как-то худо-бедно развести артистов по сцене. Но, если нет чего-то глубокого и умного, спектакль будет дежурным. Но режиссура настолько увлекательная штука оказалась.

– Было страшно?

– Когда меня спросили, могу ли я поставить что-то, теоретически – могу. Но для того, чтобы это теоретически стало фактом – мне приходилось показывать всем и всё. По большому счёту, в прошлом сезоне я отрепетировала 23 роли. Я 18 ролей в «Незнайке и его друзьях» сыграла, 4 – в «Давай, детка!» и ещё одну Смеральдину в «Слуге двух господ». Я считаю, за год 23 роли – совсем неплохо. Своим ученикам я даю базу, точку опоры. После этого я могу работать с ними намного глубже, могу требовать от них новых образов. А так, по сути, все 23 образа – это я. Режиссёр из меня пока весьма условный, я пока ремесленник. Мне бы очень хотелось поставить спектакль с профессиональными артистами, потому что уровень взаимопонимания – абсолютно другой.

– С детьми всё понятно, а кто в вашей взрослой труппе?

– Им от 25 до 60. Они никогда в жизни этим не занимались, пришли ко мне для личностного роста. У моей подруги Татьяны Паршиной есть авторский курс ораторского искусства и актёрского мастерства для жизни. К ней приходят менеджеры, юристы, люди, готовые заплатить большие деньги за избавлением от страхов публичных выступлений. Их учат снимать речевые и мышечные зажимы, делать самопрезентацию. Проблема в том, что многие даже физиологически неправильно извлекают звук. Представьте, учителя, у которых через 45 минут занятий голос садится напрочь. Это говорит о том, что люди не владеют техникой. А без этого в публичных профессиях очень тяжело. Своим ученикам я так же ставлю речь и учу тому, что им пригодится в жизни вне зависимости от того, будут ли они появляться на сцене.

– Как много среди ваших подопечных тех, кто держатся с вами с первого дня?

– Текучка была ужасная. Приходили-уходили, приходили-уходили, и вот четыре женщины у меня остались, две из них очень хотели играть в спектакле. В ноябре я психанула, стала искать пьесу. Опять же проблема в том, что нет адекватной драматургии на 4 артисток. Есть какие-то неплохие абсурдистские пьесы, но их невозможно поставить с людьми, которые вообще театра никогда не видели. Я принесла пьесу, очень радовалась, что удалось её найти, как она удачно на них раскладывается. А там мнения разделились пополам, половине понравилась пьеса, а половине нет. Но я настояла и в итоге две мои барышни, которые вовсе не собирались играть на сцене, теперь ждут, когда мы будем играть следующий спектакль. Я их заразила немножко. Мужчины не приходят, боятся, что им надо будет публично выступать. Девочки сейчас работают, привлекают мужчин. Мне бы двоих мужчин и ещё двух женщин, и тогда я бы без труда могла найти пьесы для постановок. Сейчас приходится всё время что-то изобретать.

– Где в итоге Вы учились преподавать?

– Прежде, чем начать преподавать, я прочла много литературы. Я ходила на занятия подруги, упражнения, конспекты. Татьяна Паршина поделилась со мной какими-то своими методами. Первые два с половиной месяца я писала план упражнений на каждое занятие. Но очень многое неожиданно вспомнилось. Есть вещи, которые мы делаем на автомате, не задумываясь. Но, когда это нужно показать и разобрать, вспомнила, показала, рассказала. Страшно было невероятно. На родительском собрании я призналась: «Не бойтесь, родители, я больше вас боюсь». Но вот рискнули, отдали. Теперь в детях, с которыми я занимаюсь, тоже вижу определённый прорыв. Есть те, которым это не нужно вообще. У них другие интересы, им всё мешает, но это почему-то надо их родителям. И зачем так мучить детей? А есть такие, которые прямо горят этим. Так приятно, когда они разговаривать начинают гораздо внятнее. Хотя я во времени очень ограничена. Два раза в неделю по полтора часа. Научить за это время очень сложно, но можно, если давать домашнее задание, и это домашнее задание будут выполнять. Не все выполняют, естественно. Но те, кто стараются, кто понимают, зачем им это надо – начинают очень быстро расти над собой. Это предрассудок, будто дети не знают, чего они хотят, кем хотят стать. Дети – это маленькие взрослые, и надо относиться к ним соответствующе. После занятий дети легче начинают общаться между собой и становятся более открытыми. В каком-то смысле это курс психотерапии. Я вижу, что для детей это, действительно важно, поэтому и бросить их сейчас не могу.

– Какие у Вас планы на новый театральный сезон?

Осенью прошлого года мне предложили поучаствовать в спектакле Нины Чусовой «Слуга двух господ». Мы его сыграли пока 1 раз 12-го июня, я надеюсь, что он будет жить. Я играю там Смеральдину, служанку. Олеся Судзиловская, Владимир Капустин, Александр Якин, Валерий Ярёменко, Сергей Стёпин. Хорошая такая компания, и режиссёр, конечно, прекрасный. У меня есть спектакль, в котором я играю 16 лет. Главные роли исполняют Народные артисты Ирина Алфёровова и Андрей Соколов. Мы играем Сартра «За закрытой дверью». Мотаемся в большей степени по гастролям. Для антрепризы постановка совсем нетипична. Это философская пьеса, и, если зрители понимают, то это – единицы. В основном сейчас – мы виноваты. Виноваты мы, творческие люди, потому что мы накормили их комедиями на потребу дня. Зритель привык ходить в театр на постановки, которые не заставляют их напрягать мозги. Поэтому репертуарный театр просто необходим. Искусство заставляет думать, чувствовать, предлагает варианты решений. Нельзя отказываться от серьёзной драматургии, потому что без неё общество деградирует чуть быстрее.  Душа обязана трудиться.

– Как, например?

– Всё сейчас, к сожалению, вокруг нас направлено на подавление вот этого, самого главного в человеке, духовного роста. Не все же приходят в церковь, не всех приучают читать, тоже странно для меня. Я помню, как к моему сыну несколько лет назад пришёл одноклассник, посмотрел на три наших книжных шкафа и сказал: «У вас такая большая библиотека»! У нас не большая библиотека. Совсем не большая. Мы многое читаем в электронном виде. Но многих это удивляет. А вот для меня странно, когда в современных домах нет книг.

– Многое хотели бы сыграть?

– Есть такое понятие – «кладбище несыгранных ролей». То, что ты мечтал сыграть, но не сыграешь уже никогда. К сожалению, есть очень много спектаклей и пьес из которых я в силу возраста выросла. Я перестала загадывать.

– Вы переживаете по этому поводу?

– Кто-то любит результат, мы все к нему идём так или иначе. А я люблю процесс. Вот я такой человек, мне предлагают сценарий какой-то. Я понимаю, что это не я. Но, как из себя достать другого человека, чтобы это было правдоподобно – вот это чудо. Не понимаю почему церковь раньше плохо к артистам относилась, за оградой кладбища хоронила. Это Божьи люди на самом деле. Если бы там не было божественного происхождения, актёрство бы не задержалось так надолго. И опять же – воспитание души.

– Есть режиссёры, с которыми Вам бы хотелось поработать?

– Есть один режиссёр – Татьяна Тарасова. Я совершенно случайно попала на её спектакль. Она преподаёт во ВГИКе на курсе Ясулович, Алентовой и Меньшова. Это молодая женщина, маленькая, хрупкая, страшно энергичная, и я первый раз её увидела на спектакле «Герман и Марта» по Леониду Андрееву, который она сделала во ВГИКе. Обстоятельства, при которых я попала на спектакль не располагали к тому, чтобы подключиться к нему, расслабиться и наслаждаться. И вдруг я поймала себя на том, что я смеюсь, я плачу, я отключилась от внешнего мира. Это было волшебство. Потом я посмотрела её спектакли «Старосветские помещики» и «Тимур и его команда». И когда я все их увидела, я написала Тане: «Я мечтаю с Вами работать!»  Ну, вот этот человек, в котором я вижу ум, интеллект, порядочность. Там такой багаж любви и доброты ко всем, и как это транслируют студенты, с которыми она работает, я завидую белой завистью. Ну, вот с ней я мечтаю работать. Я люблю в театре тонкость взаимоотношений. Я понимаю, что сейчас такое время, что удивить зрителя практически ничем невозможно. Шоу за большие деньги, фейерверки, фонтаны, зритель знает, что всё это есть. Удивить этим нельзя. Можно только тонкостью взаимоотношений артистов. Если ты смотришь и видишь, что между актёрами прямо здесь и сейчас что-то происходит, ты подключаешься.

– Выбирая между режиссёром Карабассом-Барабасом и режиссёром-демократом кого выберите Вы?

– Здесь должно быть что-то среднее. Есть расхожее мнение, что артист должен быть глупым. Чтобы режиссёр мог как угодно поворачивать, мять и так далее. Но, есть артисты умные, глубокие, и иногда они гораздо умнее режиссёров оказываются. Мне кажется, что должно быть где-то посередине. Просто зачастую в кино и театре артистов используют в одном амплуа. Вот тебя увидели в этой роли, ты всё время будешь играть этого полицейского. Артисту интересно быть разным. Вообще считаю, что артист, как алмаз. Какой ты гранью ты его повернёшь, та и засветится. И, если умный режиссёр, он будет искать какую-то новую сторону. В моей жизни был опыт такой, что пришёл режиссёр и сказал: «ты будешь говорить так! Нет! Только такая интонация». Добился, чего хотел, хороший спектакль сделал. Однако, есть и другой подход. Например, в нашем театре работал Владимир Ячменёв. Он всегда шёл от артиста. Он понимал и давал свободу. И какой-то с ним птичий язык существовал. Меня когда-то учили, что режиссёр должен тебе сказать действенный глагол. «Что я делаю?» И вот здесь без режиссёра никак. Можно взять пьесу, разбросать её по ролям, но вот этот действенный глагол должен прозвучать. Иначе спектакля как вида искусства не будет. Мне самой иногда гораздо проще показать, чем обозначить: «Понимаешь? Понимаешь, что я имею ввиду?!?». Опыта ещё мало.

– Как считаете, в чём предназначение искусства?

– У Татьяны Черниговской в одной из лекций сказано: «Человек – это единственное существо на свете, которое способно создавать произведения искусства».  Я переслушала несколько раз. Поняла, что это правда. Да, можно слону дать кисточку и научить его что-то рисовать. Но это нельзя считать произведением искусства. Это может умилять, как детский рисунок, но не более. Если человеку всё время говорить, что человек свинья, он и станет свиньёй. Предназначение искусства в том, чтобы воспитывать, радовать, помогать понять какие-то вещи. Поднимать человека на новый, более высокий уровень.

– Вам приходилось терять дар речи от встречи с шедеврами?

– Например, я была выставка Айвазовского, и, вроде бы, казалось бы, висят очень известные картины, я видела их много раз, но не они меня тронули, а пейзаж «Вид на Москву с Воробьёвых гор». Пейзаж. Совершенно не свойственный нашему представлению об Айвазовском. Я не могу понять, что-то включается внутри, и придать словесную форму этому очень сложно. Наверное, при виде настоящего искусства просыпается душа. И хочется плакать, смеяться, ты застываешь. И была ещё картина – «Волна». Я этой картины у него вообще не помню, встала и 15 минут не могла сдвинуться с места. У меня было полное ощущение, что меня туда засасывает. И для меня было странно увидеть, какое количество людей фотографируют картины. Вот, что должно заставить людей фотографировать картины на айфон? В другой раз в Третьяковке была выставка шедевров Пинакотеки Ватикана. Там был фрагмент фрески Мелоццо да Форли «Белокурый ангел». Я ходила вокруг неё кругами: отходила, и возвращалась, отходила – и возвращалась. Душа, даже не сердце откликается, оно потом. Но при виде настоящего искусства ты чувствуешь великую энергию, которая в нём заключена, и не можешь остаться равнодушным.

– Насколько важна преемственность в искусстве? Может быть, гораздо важнее самовыражение?

– Я не поклонник Дали. Абстрактное искусство, какие-то символы, когда ты разгадываешь. Но, когда я увидела, какой он рисовальщик, я стала относиться к нему совсем по-другому. Когда ты имеешь школу, когда ты имеешь базу, когда ты умеешь рисовать, ты можешь дальше делать в искусстве всё, что хочешь. Но у тебя есть самое главное, на что ты опираешься. Школа! И даже, если тебя покидает вдохновение, ты можешь хотя бы мастерить. Бывает на сцене – ну, не идёт! Не пошёл спектакль, но ты же не можешь развернуться и уйти со сцены. В зале сидит 300 человек. Если они уйдут с постановки, то больше не вернутся. Надо остановиться, внутренне собраться и вспомнить всё, что говорил режиссёр, какую конкретную задачу ставил, и начать усердно её выполнять. И тогда спектакль по крайней мере не провалится. Говорят, что хороший артист от плохого отличается количеством штампов. Есть техника, а дальше ты включишься. Ну, были неудачные спектакли, ну, не идут, не взял ты зал, но ты находишь в себе силы играть дальше, находишь новые глубины в произведении. Школа важна. И надеюсь, скоро все, имеющие отношение к театру и кино, это поймут.

,

Актриса Виктория Тарасова: «Человек немыслим без веры, надежды и любви. И любви – особенно…»

“Строгая, решительная, справедливая”, – так поклонники отзываются об актрисе Виктории Тарасовой. Она сумела воплотить на экране сильную женщину в образе Ирины Зиминой (сериал «Глухарь») и любящую мать Светлану («Мама в законе»). Спектакли с участием Тарасовой собирают полные залы в России и за рубежом, а сама Виктория, едва отыграет, торопится в детские дома и колонии, помогать знакомым и незнакомым людям. О судьбе, творчестве и предназначении искусства Виктория Тарасова рассказала в своём эксклюзивном интервью.

– Виктория, откуда Вы родом? Кто Ваши родители?

– Папа балетмейстер, мама – режиссёр. По распределению её направили в Скопино, где они познакомились, поженились. Когда мне исполнился месяц, они перебрались в Смоленск, и уже никуда не уезжали. Я была обречена стать творческим человеком с такими-то родителями! Когда я родилась, папа сложил мои ножки в пелёнках, сказал: «Ой, кривенькие», и очень скоро стал учить меня танцевать. С пяти лет я ходила в танцевальный кружок, а затем – в ансамбль в Доме Офицеров. Я была папиной дочкой. Он научил меня бить чечётку. У нас был номер на двоих, и мы выступали, как в фильме «Зимний вечер в Гаграх». Маленькие ботинки у меня лежат до сих пор. Я мечтала быть танцовщицей. Мне нравилось порхать, и, наверное, был дар какой-то к танцам. Я их запоминала очень быстро. Папа мне такое правило привил: «не обязательно точно повторять движения, но надо танцевать душой. Даже, если ты сбилась, продолжай, и никто этого не заметит». Это в жизни очень пригодилось. И всё-таки, моим мечтам не суждено было сбыться. Из-за чрезмерных нагрузок стал разрушаться сустав.

– И Вы обратили свой взор в сторону актёрской карьеры?

– Если бы! Всё это заслуга мамы. В старших классах она расслышала, что я разговариваю басом, и сказала: «давай лучше почитаем». Я не горела желанием, но она нашлась, как мотивировать: «Ты будешь и танцевать, и петь, и играть».  Так я пришла сначала в Щукинское училище, а затем – в РАТИ.

– И как такого творческого человека занесло в программу «Шесть соток»?

– Это очень весёлая история. Эту программу вела моя сестра – Марина Куделинская. Она приехала к нам на дачу. Хотела заснять для истории родителей, соседей и смоленские пейзажи, знакомые нам с детства. Но её партнёр заболел и не смог приехать, а на выходные приехала я. Съёмочная группа и сестра стали меня уговаривать, чтобы я сыграла деревенскую девушку. Сестра моя городская приехала ко мне, а я показываю ей своё приусадебное хозяйство. Я ужасно разозлилась, не хотела играть какой-то колхоз, но всё-таки согласилась. Оделась в простую одежду, сделала два хвоста на голове, и всю программу вредничала. Говорила сквозь зубы и весь текст не по сценарию. Казалось бы, программу должны совсем не пускать в эфир, но судьба распорядилась иначе. Внезапно я понравилась шеф-редактору. Марина к этому времени нашла работу на радио, и на её место позвали меня. Я согласилась и два года отдала программе «6 соток».

– Вы больше не возвращались на телевидение?

– Почему? Иногда я соглашаюсь на интересные проекты. Я вела программы «Сделано в России» на канале 360 и «Красота по-русски» на НТВ. Они достаточно драматические и дают свободу ведущему. Мне хотелось больше душевности, чтобы у меня был не сценарий, а диалог. А потом, когда случается разговор, нужно просто оставаться людьми и пытаться беседовать на равных, чтобы человек раскрыл душу. Например, в «Красоте по-русски» мы про пластические операции и трагедии, связанные с ними, говорили. Конечно, это было тяжело, потому что я всё пропускала через себя. Потом с полотенцем лежала на голове. Я не могу просто так прийти. Всё равно душу вкладываешь. В кино и театре сложнее, но на телевидении – настоящая жизнь и реальные судьбы.

– Какой была Ваша первая роль в кино?

– На 4 курсе меня позвали в детективный фильм-трилогию «Рысь идёт по следу». Роль была небольшая, но это было прикольно. Я играла жену браконьера. Съёмки проходили в заповеднике во Владимирской области, лисятки, медвежатки. Третью серию фильма решили снять в экспериментальном стереоформате, чтобы его смотреть в кинотеатре в очках, поэтому найти её в интернете нереально. Два года назад кино восстанавливали под формат 3Д и показывали в кинотеатре «Октябрь». Технически смотреть было тяжело, но приятно окунуться в свои 20 лет.

– Как Вы попали в театр «Шалом»?

– В «Шалом» у меня началась всё с танцев в массовке, потому, что театр был танцевальный. Туда не столько за актёрское мастерство взяли, сколько за танец, который я выучила за 5 минут. На съёмочной площадке мне ещё не удалось реализовать свои танцевальные способности, только иногда на съёмочной площадке дурачимся. А вот в антрепризах это мне помогает.

– Вы прочитали сценарий «Глухаря», роль Зиминой, и что Вы тогда подумали? Что-то ёкнуло внутри?

– Я подумала – интересная роль. Глубокая. Хотя, играть мента, я даже не предполагала. Многому пришлось учиться. Тогда я не понимала, что эта роль станет моим альтер-эго, и именно она принесёт славу. Сначала с большим трудом получалось. Потом с годами выработалась такая сталь характера, и я стала понимать, какая она. Мне кажется, эта роль многое рассказала обо мне самой. Ведь, актёр не может показать то, что в нём не заложено изначально. Не может актриса сыграть мать, если она в жизни не мать. Она не проживёт роль. А тут мента как сыграть? Я помню была в шоке. Но определённые какие-то погоны, причёска, манера говорить… Меня иногда по голосу узнают на улице. Оборачиваются, говорят: «Зимина», если я сзади разговариваю.

– А что вам понравилось больше всего?

(смеётся) Я была начальницей и правила мужиками!

– Как изменилась Ваша жизнь после Роли Зиминой?

– Я горжусь этой ролью, что она прославила меня и создала определённую репутацию. Последующие роли я уже выбираю. Женщину лёгкого поведения я уже играть не буду. Есть определённая ответственность перед образом. Теперь ко мне часто обращаются за помощью. Для роли пришлось много взаимодействовать с правоохранительными структурами, и есть люди, с которыми я нахожусь в хороших отношениях. Иногда я устраиваю консультации, иногда ускоряю процесс прохождения письма, но стараюсь не злоупотреблять. Да, и просьбы должны быть адекватными, за наркотики никого не отмазываю.

– Это Ваша любимая роль?

– Очень люблю драматические роли. Из любимых есть ещё «Мама в законе». В нём 4 серии, совсем недавно его вновь показывали по телевизору. Мы его сняли за месяц, потом я три месяца встать не могла. Тяжёлая роль. Съёмки совпали с переходным возрастом сына, играть ничего не пришлось. Столько боли, что, когда я его смотрю, у меня от себя самой мурашки идут.

– А на какую роль Вы бы согласились без раздумий?

– Очень хочу сыграть в военном фильме. Много раз бывала в горячих точках, объехала весь Кавказ. Мне интересно пропустить через себя сложный характер человека с непростой судьбой в непреодолимых жизненных обстоятельствах. Сейчас о войне много снимают, но большая часть этих фильмов неправдоподобна со слабыми сценариями и вымороченной эстетикой. Не может герой после того, как взорвался снаряд, вставать красивый с накрашенными губами. Я жду сценарий, который бы по своей силе пробирал, как «А зори здесь тихие».

– Для Вас кино и театр – способ заработать деньги или нечто большее?

– Играть в кино и театре – то, что я умею делать лучше всего. Я не спорю, что деньги правят миром. Даже у меня без денег нет настроения, поскольку много ртов, которые я должна кормить. Без денег я не могу ни накормить, ни помочь. Когда мне денег не достаёт, я всё равно начинаю как-то, как электровеник, их зарабатывать. Я не сижу, и не жду, что мне их принесёт кто-то на подносе, хотя иногда очень хочется. И я не боюсь, что однажды меня перестанут снимать или приглашать в театр. Без дела я не останусь. Я пойду преподавать танцы, могу взять какой-то кружок. От меня не убудет, что я сначала была известная, а потом стала неизвестная. Но мне важно осознавать себя полезной, поэтому помогать людям я буду, наверное, всегда.

– После каких событий Вы создали свой Фонд «Помоги детям Смоленщины»?

– Прежде, чем стать, тем, кто я есть, мне пришлось пережить немало трудностей. Затем, чем больше я зарабатывала, тем больше хотелось помогать другим. Всё началось с беременной девушки, с которой я познакомилась во время съёмок. Она осталась одна, надо было помочь ей выжить. Тогда я впервые подала клич, стала пользоваться своей известностью. Родилась девочка, её в честь меня назвали Викой. Сейчас там ещё мальчик Артём растёт, всё наладилось. Эта семья мне, как родная. Я крёстная мама обоих детей. Потом появилась ещё семья, и ещё. А потом местные власти попросили взять Смоленскую область под опеку. Хотя, я сама не вижу смысла в юридическом оформлении. Для помощи бумажки не нужны.

– И кому вы помогаете?

– Мы помогаем всем обратившимся. У нас нет денег в фонде. Я не тот человек, который может их выбивать. Однако я могу кинуть клич, что мне нужны школьные принадлежности или вещи, и меня заваливают посылками. У каждого человека найдутся в гардеробе вещи, которые в деревне пригодятся. Помощь идёт огромная! Мы одеваем население деревень практически новыми вещами. И поклонники мои, и друзья мои помогают.

– Какие судьбы Вас потрясли?

– Я помню всех, кто попросил помощи. Каждый из них запоминается чем-то своим. Очень ведь тяжело дистанцироваться, это не роли в кино. Это живые люди. Перед самым открытием фонда в марте 2016 года мне позвонила подружка. У её 22-летней подруги Лены умерла мать, и на руках остался 8-летний брат. Сердце ёкнуло. Я позвонила, спросила, чем я могу помочь? Девушка расплакалась. Она была абсолютно потерянной и даже думала сдать брата в детский дом. Мы взяли их под своё крыло. Народ тогда помог и вещами, и деньгами, мы сделали ремонт. Я сказала тогда: «Лена, поживи с ним годик, у него мать умерла на руках. У тебя жизнь не наладится, если ты его сдашь в детский дом, ты не имеешь права. А потом мы его, как мальчика деревенского, пристроим куда-нибудь в Суворовское». Лена переехала из Москвы, где закончила вуз, стала жить вместе с братом. Жизнь, казалось, наладилась. Но через полгода, когда я была на съёмках в Крыму, мне позвонили: «Лену увезли в реанимацию». Что случилось никто не знает, кровоизлияние в мозг. Есть подозрение, что не без помощи деревенских врачей, которые в панике вкололи что-нибудь не то. Девочка сгорела за сутки. Мальчик совсем остался один. Только представьте, какая судьба у ребёнка! Сначала умер отец, потом мать, а потом и сестра. У меня был шок. Сейчас он живёт с крёстной матерью, она директор местной школы, а мы его курируем.

– Вы часто ездите по тюрьмам и колониям. Это роль Зиминой так на Вас повлияла?

– «Глухарь» ведь был культовым сериалом, в регионах его смотрели все. Когда у меня был аккаунт в «Одноклассниках», заключённые с гордостью мне писали: «О, я так же сел, как вот в такой-то серии у вас!», «Ой, я там это, я там – то!». Два года назад по приглашению «Динамо» я впервые посетила колонию подростков. Организаторы попытались устроить что-то вроде творческой встречи. Хотя, я искренне недоумевала. Тут уже не детский дом, это преступники: убийцы, разбойники, воры. Приехали телевизионщики. И меня представляют: Сейчас Виктория Юрьевна вам расскажет о добре и зле. Я смотрю на начальника колонии, ничего не понимаю. Мы что, в сказке что ли? Выхожу, 60 волчат сидят на меня смотрят исподлобья. У меня аж коленки затряслись. Я села, что я могу? Только к себе расположить. Говорю: «Пацаны, что-то ваш начальник погорячился, какое добро и зло?». И на своих примерах стала с ними говорить о жизни. Я сказала: «Знаете, мне очень жалко, что вы находитесь здесь, что тратите своё время, что настоящие мужики пропадают за решёткой». Смотрю, они приосанились, головы поднимают. «Преступление может совершить только сильный человек, слабак никогда не пойдёт на преступление. Я вот смотрю, вы тут все красивые, накаченные, симпатичные, что же вас сюда занесло? Девчонки не знают, где женихов найти, а вы тут сидите прохлаждаетесь на пятиразовом питании, вы живёте тут лучше, чем в детском доме!» И тут я превратилась в Зимину. Через 15 минут уже у начальника волосы встали на голове. Я сказала: «Не дай Бог, я через год вас здесь увижу! Идите страну поднимайте! Да, у всех бывают ошибки. Сделайте вывод и никогда сюда не возвращайтесь. Никогда! Это прошлое оно забыто. Идите в спорт, идите в бизнес». Потом их уже было от меня не отлепить. Они ходили, расспрашивали. Я им обещала всяческую помощь после того, как они выйдут на свободу. Там же не все за убийства, есть те, кого можно пристроить в армию или в полицию.

– А Вам не показалось, что весь этот разговор ушёл в песок, что мечете бисер перед свиньями?

– Эти дети не понимают того, что сделали. Надо сделать так, чтобы они осознали и больше не повторяли своих ошибок. И тюремный срок – не выход. Я знаю трудных подростков, и поэтому скоро перешла на язык этих малолетних заключённых. Иногда родители теряют связь с детьми потому, что начинают ругаться. А с ребёнком надо ходить вокруг, да около, даже если он сделал что-то неправильно.

– И много у Вас вновь обращённых на сторону закона и справедливости?

– Надеюсь, что уже немало. После того раза меня пригласили в детскую тюрьму, потом во взрослую. И понеслось. Запомнилась поездка в Томскую колонию для девочек. В ней малолетние преступницы со всего того края: Хабаровск, Владивосток, Сибирь… Там я испытала вообще тихий ужас. Передо мной сидели ангелы. В платочках. Маленькие такие. Вышивают. Просто институт благородных девиц. Устроили концерт, прочитали мои стихи, подготовились на славу. Потом я раздавала автографы и одну девочку спрашиваю, как здесь оказалась? Он рассказала, как она своего друга 12 раз покромсала, 12 ножевых ранений! Она молотила его, как свинью. А рассказывает так, будто за хлебом ходила. Обыденно, точно это в норме вещей. У других – похожие истории. С ними разговор так же был очень серьёзный. И, мне кажется, удалось до многих достучаться.

– Не думали пойти в правоохранительные органы?

– После сериала меня даже звали работать в полицию. Но это же надо учиться! Если бы пошла, то только в культуру. Вообще, патриотизм у меня в крови. Мне хочется своим творчеством дать силы тем людям, которые отстаивают интересы Родины. Я часто езжу на Кавказ, в зоны боевых действий. Сейчас я вошла в совет Росгвардии по культуре. Сидят наши на базе где-нибудь на Новой Земле, мы приезжаем, поднимаем им настроение. У нас есть свой кинодесант, мы и катаемся.

– Неужели Вам не страшно? Где инстинкт самосохранения?

– Ещё как страшно! В Сирии я была шесть раз. В последний раз мы попали под серьёзную бомбёжку. Причина в дронах, которые везде теперь достают и залетают туда, где раньше было безопасно. Сейчас мне должны вручить гражданскую награду, предусмотренную для артистов – Ветеран боевых действий III категории. В соцсетях люди на это неадекватно реагируют, считают, что подобные награды не заслужены. Но никто не отдаёт отчёта в том, как опасны наши командировки. В тот самолёт, который разбился перед Новым 2017 годом, я тоже должна была сесть, просто судьба не позволила. Накануне мы прилетели из Воркуты, я себя плохо чувствовала. Узнав, что летит доктор Лиза, я решилась отказаться. В самолёте было достаточно звёзд, тем более, что миссия в данном случае получалась благотворительная. А актёра Алексея Огурцова сняли за 2 часа до вылета. Он уже приехал туда в аэропорт, но ему не нашлось места.

– Кого Вы считаете своим учителем?

– Мой главный учитель – жизнь. Это мужчины, которые попадались на пути, подружки, различные ситуации. Никто тебе не может сесть, рассказать красивую историю о том, как надо. «Я пережила, ты смотри, так не делай!». Человек должен понять всё сам. Упасть мордой в грязь, сам встать. Можно поддержать человека, когда он плачет, но жалеть я не люблю. Я поддаю наоборот. Иногда бывают такие моменты, когда человека нужно взбодрить, чтобы он встал. Чем больше ты жалеешь, тем больше этих соплей. Конечно, мне помогли родители, когда я осталась с маленьким ребёнком на руках. Они приняли и помогли. Мама села с ребёнком, а мы с папой побежали работать.

– Родители для Вас – нравственные ориентиры?

– Можно сказать и так. Это люди, которые скажут всё откровенно и о жизненных ситуациях, и о творчестве. Мама у меня критик и строгий режиссёр. Она иногда помогает мне в жизни. Иногда создаёт мои роли вместе со мной. Например, антрепризы. Вот кинули мне роль – через месяц на сцену выходить. Создать какой-то образ в одиночку сложно. Последнюю пьесу, которую я выпустила «Леди Гамильтон» про великую любовь проститутки и генерала. Через неделю я должна была показать свой вариант постановки. Мне казалось, что это какая-то порнуха, пошлость, грязь, она всё время пьяная. Приехала мама, села с пьесой, почитала по ролям, показала, как надо играть. Всё стало на свои места. Сейчас эта постановка считается лучшей среди моих театральных работ. В актёрской профессии меня научили чести, достоинству. Я слушала маму, и это стало частью моей жизни.

– А как складываются взаимоотношения с сыном Данилой? Вы для него значите так же много, как Ваши родители для Вас?

– Сейчас у нас уже полное взаимопонимание, а вот подростковый период прошёл очень тяжело. Я же воспитывала его одна, и боялась, что он попадёт в дурную компанию. Когда у него пошли алкоголь, сигаретки, я поняла, что дальше будет только хуже. У монтировщика из своего театра я взяла бутафорскую крышку гроба, принесла её и поставила в коридоре. Он спрашивает: «У нас кто-то умер?» А она маленькая, практически кукольная. Я говорю, не умер, но вдруг. Ты вон выпил, сигареты пошли, а там и до наркотиков недалеко. А тех, кто наркоту вкалывают, через год можно уже хоронить. Говорю – место на кладбище у нас рядом с дедушкой есть, покупать не надо, а вот гроб – дорого. Пусть крышка постоит… Он на меня тогда обиделся, через три дня взмолился, пришлось убрать. Потом он повзрослел, признался, что очень на него мой поступок тогда подействовал. Сейчас мы друг друга во всём поддерживаем. Жду, когда пойдут внуки. Всегда мечтала о большой семье, но, к сожалению, не сложилось.

– Какие традиции существуют в Вашей семье?

– Я часто устраиваю дома вечера с бабушкой. Мать у меня настоящий клад. Иногда ко мне приезжают друзья или начинающие студенты, чтобы послушать эту старую школу, историю войны, рассказы о бабушках и дедушках, про белую армию, красную. Все истории и традиции начинаются именно в семье. Я всегда усаживаю молодёжь, они слушают, без этого нельзя. Мама вышла из землянки и добилась всего сама. К сожалению, она не соглашается написать свою биографию. Вероятно, этим придётся заняться мне. Важно, чтобы дети знали историю семьи и страны, чтобы понимали, где чёрное, где белое. Я вожу их на кладбище, показываю, где чьи могилы. Говорю: вдруг меня не станет, ты должен знать – это одно родовое гнездо, это другое родовое гнездо. Именно мы передаём традиции и историю жизни.

– Какое хобби у Вас есть?

– Раньше в театре «Шалом» у меня было ателье. Для «Моей кошерной леди» там шили костюмы. Я придумывала и заказывала швеям. Это от матери, наверное, всё досталось. В советское время носить было нечего, и вот она всё вывязывала, придумывала. У неё пропали какие-то дизайнерские способности. Она выбрала режиссуру, но при этом она всё время что-то творит, преображая окружающую действительность. Сейчас вместе с ней, когда делать нечего, сидим, рисуем. Она также нам шила, также придумывала. И я в школе и в институте была самая модная. Помню тогда она из бабушкиного пальто сшила мне пальто с гусиными лапками. А теперь такая одежда – эксклюзив. Времени на всё нет, надо, чтобы этим кто-то руководил. Если ателье, то надо им заниматься, а одной на всё не хватает сил.

– Как Вас хватает на театр, кино, а ещё и увлечения?

– Я распределяю гастроли. Полтора года практически не снималась и посвятила этот год театру. Сделала два серьёзных спектакля: «Леди Гамильтон» и «Скамейку» Гельмана», где драма – на разрыв аорты. Мы поехали в большой тур, ведь люди из провинции и за рубежом тоже хотят тебя увидеть. С ноября по май у меня каждый день были самолёты. Я думала, что сдохну. Мы объехали Сибирь, Урал, Дальний Восток, 13 спектаклей мы сыграли по Америке. Потом были Белоруссия, Германия, Прибалтика. Все залы вставали, приятно! Правда, очень напряжённо. Я не успевала перебирать чемоданы. Хорошо, что у сына теперь есть девушка. Она его кормит, обстирывает, оберегает, я немного выдохнула. И всё-таки такой график – жизненная необходимость. В июле у нас отпуск, делать нечего, и мне уже как-то не по себе. Мне достаточно недельку отдохнуть на море – и всё. И уже думаю: так, что бы поделать?! Уже жду осень, чтобы опять поехать.

– У Вас такой напряжённый график. А как Вы восстанавливаете свои силы?

– Само проходит. Спишь, пьёшь какие-то витамины, следишь за питанием. Сейчас вот съездила во Вьетнам. Там я неделю жила даже без телефона, превратилась в тюленя. Работа – она и даёт силу. Творческие люди, как животные, которые погибают, если останавливаются. Другой жизни мы уже не представляем. Мне друзья говорят: «Тебя в гроб положат в 80 лет, а ты будешь брыкаться и кричать: «мне некогда, у меня творческая встреча! И ты опять побежишь». Да, работа отвлекает от личной жизни, со мной трудно, нереально, но тут один вариант: смириться и понимать.

– Над какими проектами Вы сейчас работаете?

– К старым спектаклям будут добавлены новые. В театре антрепризы предложили поставить пьесу «Калифорнийское танго». Уже в сентябре начнутся съёмки мистического сериала «Око» на ТВ3. Есть несколько проектов, о которых мне пока бы не хотелось говорить.

– Вы настоящий патриот. Как Вы считаете, что изменит жизнь нашей страны к лучшему?

– Родина – начинается с семьи. Если будут крепкие семьи – страна будет процветать, и любые трудности исчезнут сами собой. Мне очень хочется, чтобы у мужчин появилась ответственность за семью, как это было в советское время. В последнее время мужчины выродились до мышей. У меня нет денег – и всё, у меня нет работы – и всё. Какое будущее, если бабы всё тянут на себе. Мужчины даже не понимают, что прежде всего ломают жизнь себе! Ничего не делай – ничего и не получится. Не даст судьба. А, если она увидит, что ты роешь землю – тогда воздаст. Это закон природы.

– Какие ситуации Вы считаете безвыходными?

– При жизни можно выйти из любой ситуации. Смерть – это финиш. Здесь меняется сознание у людей. Когда ты сталкиваешься со смертью, уже не хочется выносить мозг, это всё настолько глупо становится. Мне очень жалко людей, которые тратят свою энергию на выяснение каких-то мелочных вещей. Когда жизнь сегодня есть – а завтра нет. Потом: «А, я не успел что-то сказать, что-то сделать. Зачем я так?!» Не надо создавать в жизни таких ситуаций. Важно оставаться людьми, пережив что-то.

– В начале сентября Вы участвуете в Фестивале Добрых Искусств «Бабушкин сад». Почему?

– Для меня очень важно, чтобы знания о жизни и секреты мастерства не умирали вместе с людьми старшего поколения. Хочется, чтобы вся семья объединялась вокруг искусства, имела общие представления о реальности. В мире должны быть какие-то постоянные ценности, на которые человек может опереться в случае трудностей. И этой константой может стать искусство. Сейчас пространство пронизано насилием и жестокостью, очень много кича, который выдают за шедевры. Надеюсь, что «Бабушкин сад» будет той площадкой, на которой людям напомнят об истинном предназначении творчества, а вскоре они будут приезжать в Поленово для того, чтобы насытить души классикой и тем, что станет классикой в ближайшие годы.

Подробнее о Фонде Виктории Тарасовой можно узнать на официальном сайте: http://www.viktoriatarasova-bf.ru/

Творческая встреча с Викторией Тарасовой состоится 7-го сентября в 17.00 в кинотеатре г. Заокского Тульской области.

ВАДИМ МЕДВЕДЕВ: Доверяйте больше своей душе…

Существует стереотип, что актёры – люди неглубокие и легкомысленные. Что они теряются за масками тех, кого играют, и теряют внутренний стержень. Актёр театра и кино Вадим Медведев – полностью их опровергает. Вот уже несколько лет он занимается гуманитарными и образовательными проектами, а в этом году организовал Фестиваль Добрых Искусств «Бабушкин сад». Каков творческий путь Вадима? В чём он видит проблемы современного искусства? И зачем успешному актёру нужно мероприятие, которое не принесёт денег? На эти и другие вопросы он откровенно рассказал нашему журналисту.

 

– Вадим, как вы стали актёром?

– Я с другом ходил в театральную студию дворца культуры завода ВЭФ (электротехнический завод в Риге, столице Латвийской ССР). Занимался в ней почти 4 года, пока не стал ломаться голос. Но не стоит думать, что детская – значит лёгкая и не профессиональная. Мы ставили свои спектакли, репетировали, играли по десять постановок в месяц. А в новогоднюю кампанию количество спектаклей просто «зашкаливало»: 40–50, это по 3–4 ёлки в день. В театр я вернулся уже, будучи студентом второго курса, поступив в театральную студию «Камертон» при Рижском Политехническом Институте, а оттуда уехал в Москву.

– В чем причина вашего переезда?

– Я работал бухгалтером и должен был стать потомственным аудитором. Однако мне было скучно. Я почувствовал, что задыхаюсь. Понял, что не экономист и начал отставать в учебе. Потом в один момент я решил, что так жить не буду. В моей жизни вновь появился театр. Тогда я смог вздохнуть по-настоящему, и дальше меня уже было не остановить. Мы все родом из детства. Я вспоминаю ту радость, которую испытывал, играя на сцене, будучи ребёнком, и то разочарование в юности, когда мучился, будучи не на своем месте. И вдруг, столкнувшись на новом историческом витке со студенческим театром, моя душа воспарила, и я понял, что в жизни мне иного и не надо.

– Почему после проекта «New Artistic Project» вы сказали, что бизнес – это не ваше?

– Это был продюсерский центр с уклоном в театральное агентство, который я открыл в конце прошлого века в Риге. Моей основной задачей тогда было «раскрутить» и дать жизнь актерской студии Алексея Баталова, которая образовалась на базе нашего курса. Мы окончили актёрский факультет ВГИКа в 1999 году.

Театр – предприятие не прибыльное. С точки зрения организации и зрительской составляющей всё было сделано достаточно успешно. Однако я предпочитал отдаваться творчеству и не смог всего охватить. Из меня получился сомнительный бизнесмен.

Сейчас я начал заниматься практически тем же самым, но, уже без акцента на прибыль. Это своего рода миссионерская деятельность по возрождению культурных ценностей. И если она будет успешной, то и деньги, как эквивалент успеха, я уверен, – приложатся.

– Ваша любимая роль?

– Я люблю все свои роли, потому что обязательно вкладываю в каждую частичку самого себя. И они меня многому учат. Ведь у актёра есть уникальная возможность прочувствовать и продумать такие темы, которые в обычной жизни ощутить, возможно, и не пришлось бы. А так, пропуская их через сердце, ты можешь и духовно закалиться, и философски укрепиться, и человечески воспитаться. Поэтому я люблю свою профессию, в принципе, и, естественно, роли, которые предлагает мне судьба.

– Кстати, о судьбе. Почему съемки в рекламе Вы называете «судьбоносной неслучайностью»?

– Говорят, что реклама, хоть и приносит артисту больше денег, но портит репутацию. Режиссёры неохотно хотят приглашать актёра на роль доктора, если он до этого рекламировал макароны. По крайне мере так было раньше. Несколько лет назад я обнаружил закономерность: если заказчик вкладывает в рекламу большие деньги, то рассчитывает окупить их при помощи харизмы актёра. Он надеется, что артист талантом и яркостью мотивирует зрителей к покупке того или иного продукта. В рекламе, на мой взгляд, больше объективности. И я очень рад, что в моей жизни есть несколько интересных ролей в хороших игровых рекламных роликах. Там у меня была возможность, говоря современным языком, «оттопыриться», иногда даже больше, чем в съемках сериалов и кино. Поэтому я считаю, что в этом присутствует некоторая закономерная неслучайность.

– Про радио можете сказать пару слов?

– Радио – это отдельная тема любви в моей жизни, поэтому ей я готов посвятить целое интервью, но если коротко, то я был ведущим линейного эфира на радиостанции «Милицейская волна» и работал там по ночам и немного с утра. В один момент на другой радиостанции (Мегаполис FM) я со своим коллегой придумал программу Скандал-Шоу, где мы говорили о пикантных темах в прямом эфире.

– То есть Вы можете не только о культуре говорить?

– Нет (смеется). Сейчас только о культуре. Раньше было совсем другое время и другие тренды. Я долго пытался в них встроиться, но понял, что следовать за ними не хочу.

– Вы не боялись идти против общественного мнения?

– Для меня это было естественным. Слава Богу, и общество стало понемногу меняться. Хотя, признаюсь честно, приличную часть своей жизни я находился на «тёмной» стороне. И делал это отчасти сознательно. В моде до сих пор продолжают оставаться плохие мальчики, и я тоже этому усиленно старался следовать, а потом понял, что не хочу быть таким. Мне дискомфортно. По молодости находился в разных компаниях. Было очень мучительно, и я осознал, что в первую очередь нужно менять что-то в себе. И начались изменения.

– Влияют ли женщины на творчество?

– Отсутствие моральной поддержки от женщины, лично для меня – катастрофично. Если во мне сомневаются, я, как, наверное, и любой человек, теряю почву под ногами. Эти оковы всегда хочется скинуть, вне зависимости, с чем это связано: с женщиной, которая не с тобой, или с любыми другими обстоятельствами. В данном же случае, мужчина это – голова, женщина – шея. Если шеи нет, то и голова, какая бы умная она ни была, не сможет на ней удержаться. Это, безусловно, отражается и на творчестве. Но самое сильное влияние от женщины, или тогда от девочки, случилось у меня в детстве, когда произошла первая неудачная любовь. Она меня тогда так простимулировала, что это я, видимо, и сейчас ощущаю.

– У вас в жизни был период, когда вы говорили, что зазнались, почему так было и как с этим бороться?

– Как известно, гордыня – самый страшный из грехов. Мы, люди публичных профессий, особенно часто сталкиваемся с искушением встать на этот сомнительный путь самодовольства. Стоит ненадолго отвлечься, и гордыня раз и поймала тебя раскрытого. Как в боксе, задумался о чём-то другом и удар пропустил. Чтобы с этим справляться, нужен ежесекундный контроль, а это – дело не из лёгких.

– Как вы считаете: вы – везучий человек?

– Говорят, что фортуна любит «подготовленных». И если мне в чем-то не повезло или сложилось не так, как я ожидал, то это, скорее всего, я сам где-то был не готов. В этот момент я начинаю анализировать возможные ошибки или «проколы», а затем иду дальше. Плюс ко всему, во всем есть воля Божья. Не стоит расстраиваться: «Ой, мне не повезло»! Нет, повезло, что не далось, ведь это тоже какой-то определенный опыт и в любом случае, даже если на первый взгляд, кажется, что это не так, всё равно надо быть благодарным Богу. Правда, свыкнуться с этой мыслью очень тяжело, но крайне необходимо. Можно считать подобный процесс своего рода аутотренингом по борьбе с гордыней.

– Как вы пришли к вере в Бога?

– Верующим, я был всю свою жизнь, потому как «светлого будущего» мне недоставало ещё с пионерских времён. Я приехал в середине 90-х учиться в Москву и уже тогда начал думать о духовной причастности. В 2000-м году я осознанно крестился, но жить, как христианин ещё не начал. Скорее наоборот, испытал на себе все «прелести» «другого мира». Своеобразным судьбоносным апогеем в моей безнравственности случилась роль в сериале «Зона», где я сыграл заключённого Агдама, которая до сих пор, хотя прошло уже 12 лет, приносит мне определённую степень узнаваемости. В этой роли меня и увидел мой нынешний духовник, настоятель Богородицерождественского Храма в Булатниково, отец Роман Майсурадзе. Ему очень понравилось, как я там сыграл, и он решил мне написать в социальной сети. Вот как всё удивительно случилось: такая неоднозначная роль привела меня к Богу. Понимая это, всё больше убеждаюсь в присутствии Божественного провидения. Сейчас я уже 5 лет служу по воскресеньям алтарником в нашем деревенском Храме и понимаю, что человек сам выбирает свой путь. Надо лишь суметь его правильно разглядеть. На развилке дорог вам их предложат несколько, и далеко не все они приведут к счастью.

– Расскажите, пожалуйста, о предстоящем Фестивале Добрых Искусств «Бабушкин сад».

– Фестиваль «Бабушкин сад» – пройдёт с 7-го по 9-е включительно в селе Бёхово Тульской области недалеко от усадьбы Поленово. Когда я его создавал, я хотел вернуть искусству его истинный и забытый смысл – высокую гуманность Духа. Художник Василий Поленов говорил: «Ничего так не смягчает нравы, как причастность к искусству». Это значит, что культура по сути своей должна быть доброй, просвещать и погружать в атмосферу уюта. Наш фестиваль будет способствовать этому максимальным визуальным, звуковым, смысловым и даже гастрономическим «насыщением». Мы попытаемся создать идеальное творческое пространство, гости которого смогут почувствовать себя в другой эпохе. Отбор участников мы будем делать экспертной комиссией через призму традиционного взгляда на творчество.

– Что стало импульсом для создания этого фестиваля?

  Цицерон сказал: «Все искусства состоят в исследованиях истины». А что есть истина? Я бы даже сказал, а Кто есть истина? Истина – есть Бог. А, Бог, без сомнения, есть – любовь. Таким образом, мы приходим к очень простой на первый взгляд формуле, что все без исключения искусства должны служить прославлению любви, добра и света. Я наблюдаю, что сейчас есть много деятелей, которые не просто этому не следуют, но отчасти сознательно насаждают обратное. Выходит, что если ты профессионал, то ты можешь творить либо во имя Бога, либо во имя дьявола. Усидеть на двух стульях невозможно даже в обычной жизни. Да и при смешении белого и чёрного получается не самый яркий серый цвет. Я могу уважать, как профессионалов, тех, кто выбрал чёрный цвет, но мне с ними не по пути. Мне хочется создать альтернативный островок спасения. А идти ли ко мне «под зонтик» – это уже выбор каждого. Печально, многие и понятия не имеют, что находятся на противоположной стороне дороги, в тени от истинной радости. И это исключительно из-за того, что в последние годы произошла мощнейшая подмена ценностей, и добро, в его исконном понимании, было, мягко говоря, забыто. Поэтому одна из основных миссий фестиваля – это популяризация доброго искусства, или же, говоря современным языком, – «пиар добра».

– Какими были первые шаги?

– Я познакомился с известным путешественником, писателем, художником и священником отцом Фёдором Конюховым. Затем стал немного причастен к его деревне, которая строится в живописном месте Тульской области. Я решил изучать историю и культуру это края, что и привело меня к творчеству художника Василия Дмитриевича Поленова. Когда я впервые увидел его картину «Бабушкин сад», мне захотелось организовать фестиваль, созвучный этому произведению. Так само собой всё и получилось.

– Будет ли ваш проект интересен молодому поколению?

– Уверен, что да. Часто на мастер-классах именно молодому поколению я рассказываю о природе гения. Выдающимися хотят стать все, вне зависимости от рода деятельности. В переводе с латыни гений – дух или хранитель вечной информации, обладающий исключительно божественным происхождением. Обычно достаточно часа, чтобы «прокачать» ребят, объяснить им, что ключ к успеху заложен в природе большого искусства. Через него можно познать себя и обрести свободу творчества. У детей загораются глаза, когда я не давлю на них своим авторитетом, не предлагаю готовые решения, а учу их открывать собственные таланты и ресурсы. Я объясняю им, что надо больше доверять своей душе и жить велениями сердца.

– Почему же тогда сейчас классическое искусство забыто?

– Я не могу сказать, что оно окончательно забыто, скорее слегка оттеснено. Чтобы это понять, нужно знать, откуда в принципе появилось современное искусство. Не берусь утверждать на 100%, но думаю, что появление современного искусства обусловлено тем, что большие финансы сконцентрированы в США. Все шедевры остались в Старом Свете. Новому ничего не оставалось делать, как создавать мыльный пузырь и выдавать его за нечто великое. И теперь, если какой-нибудь нувориш захочет, то современный художник будет стоить столько же миллионов долларов, сколько, скажем, и Микеланджело.

– Так существует ли современное искусство?

– Если существует современное общество, то существует и современное искусство. Я уверен: истинные творцы есть и в сегодняшнем мире. Вот только разглядеть их сквозь мишуру и шарлатанство становится всё труднее. Поэтому, во многом, главная миссия нашего фестиваля – отделить зёрна от плевел и донести до людей творения истинных художников, которые сегодня стараются осуществить своеобразный синтез новых и забытых форм искусства. И сейчас на свет рождаются произведения, которые пополнят коллекцию Вечного, только их нужно отыскать. Когда творцы, которые знают шедевры прошлого и создают на их основе что-то своё абсолютно новое, станут в цене – тогда я смогу смело заявить: «мы спасены, корабль обрёл верный вектор, и мы движемся в правильном направлении».